Чхве Хан хотел бы

      У Кейл-нима красивые волосы. Вино, пролитое на свежий снег, небо, сгорающее в углях заката, всполохи разожженного костра, искры из-под крыльев огненных птиц, цвет рябины в холодную зиму. Алое на белом. Кровь, расползающаяся по белоснежной ткани. Чхве Хан не любит кровь. Она пахнет железом, болью и потерями, она пахнет страхом. Раньше она пахла еще и огнем. Огнем сожженных домов, огнем обуглившихся трупов, огнем разгорающейся ненависти, отчаянным огнем безысходности. У Кейл-нима, правда, красивые волосы. Тоже огонь, но совсем другой. Тепло домашнего очага, тепло мощного сердечного ритма, разгоняющего горячую кровь по венам, тепло прикосновений, тепло человека. Спокойное, надежное тепло. Раньше Чхве Хан думал, что огонь это боль. Теперь он знает, каким сладким бывает огонь. А кровь нет. Кровь на искусанных бледных губах, кровь на белоснежном полотне рубашки — алое на белом, — кровь на щеках и руках. Белых, красивых руках с нервными пальцами, с узкими ладонями, что обжигающим золотом проливают свет на тьму. На его, Чхве Хана, тоже. У Кейл-нима, правда, правда, красивые волосы. Водопад по плечам, шелк красных нитей-оберегов, кленовый ковер, расползающийся по скованной холодом твердой земле. Спине. Чхве Хан часто видит спину Кейл-нима (он на шаг позади). Прямая линия, спасительная нить Ариадны, щит, что никогда не сломается. Щит, по которому трещинами расходится усталая дрожь. Плечи Атланта, держащие небосвод. Опущенные плечи-выпирающие-кости. Хребет позвоночника что горная цепь. Столетние заснеженные вершины позвонков, перевалы низин. Хребет, выпирающий из-под бумажной белой кожи, бугорки позвонков, впадины лопаток. О, у Кейл-нима, безусловно, прекрасные глаза. Бренди и коньяк, терпкий и горький виски, но чем больше пьешь — тем больше пьянеешь их ненасытным яростным золотом искр, смакуешь на языке, пока напиток не выдохнется. Пока веки не скроют осадок усталой горечи на дне. Чхве Хан хотел бы поцеловать эти веки. Прикоснуться губами к нежной дрожащей коже, согреть теплом разгоревшегося огня, подарить покой. Чхве Хан хотел бы обнять эти уставшие плечи. Обхватить ладонями, чтобы хоть на секунду разделить тяжесть небес по своим сбитым костяшками, прижаться к спине, разлить лаву по льду хребта. Хотел бы сомкнуть руки вокруг спасательным кругом, крыльями огненной птицы, что рассыпают гаснущие в бархате ночи пылающие искры. Поцелуем выдохнуть в раздарившую все тепло грудную клетку пьяный жар обжигающей жизни. Жар надежды. Тепло любви. Чхве Хан хотел бы. И Чхве Хан делает шаг вперед.