Печальная осень Парижа

      Больше всего на свете Мик любил Париж, и особенно осенью. Город любви осенью, в багрянце и золоте, заставлял биться сердце Мика по-особенному. Хотелось вздыхать, гуляя по Монмартру, или, попивая кофе, мечтать о чем-то далёком и неясном. Он алое пальто надевал, кудри золотистые распускал по плечам и сам был как осень. Впрочем, весной Мик Париж тоже любил. И летом… Зимой же Иннокентий, любовник Мика, предпочитал отдыхать на берегах Карибского моря, и мечтать в компании его друзей Мику не хотелось.       Мик любил летать и на побережье Франции — отведать свежих устриц, хотя Фил Ивантеев и утверждал всё время, что лучшие устрицы в Португалии. Ну да много ли он понимает, глупый выскочка! Выпендривается только и завидует. Секретер из слоновой кости у Мика увидел — аж перекосился и скорее себе такой же заказывать помчался. Муж ему не разрешил, так Фил сразу заявил, что слоновая кость давно из моды вышла. И все этому дураку верят почему-то.       А ещё Фил повторять любил, что Мику жёлтые цвета не идут. Жёлтый, ха! Цвет тосканского солнца от дынного отличить не может, но мнит себя знатоком. Ещё бы… Филька до замужества в доме художника работал, насмотрелся, наслушался, только сам-то там в буфете за стойкой торчал, пока его не заприметили и вместо загулявшего натурщика не поставили. Так Эдичку своего и встретил. Бизнесмен Ивантеев портрет своего кота приехал заказывать. Приехал с котом, а уехал с Филом. Судьба… Загулявший натурщик теперь локти кусает и до сих пор с голым задом сидит, а Фил на свой зад шелка натягивает и летает в Португалию за устрицами.       Мик Фила не любил. Крикливый, суетный, везде лезть любит, высматривает, а потом сплетни разносит. Мраморные колонны у Мика в музыкальном зале, видите ли, подсвечникам барокко не соответствуют. Тупой осёл! Мик так гордился новым домом, столько фотосессий устроил! Даже в журнале «Стиль и дом» четыре страницы ему посвятили. Фил небось обзавидовался. Его самого в «Моднике» всего-то только раз напечатали. Правда, на обложке. Но после разговоров Мик засомневался. Может, и впрямь зелёный мрамор не подходит? И свет от него исходит неживой, и кажется, будто мёрзнешь. Мик до того себя накрутил, что стало неприятно в зал заходить. Кешу просил зелёный мрамор на розовый поменять, но Иннокентий воспротивился. Разворчался, что на золотые краны и так много денег ушло, и на новую оранжерею.       Оранжерея — гордость Мика. Филя и в ней, конечно, носом крутил, но уже явно из зависти. Розовый сад посреди зимы и белые индийские павлины кого хочешь заткнут. Белые розы и белые павлины. Юлиан с Казимиром охали и ахали, и Филу невольно поддакивать пришлось, правда, пока павлин Мику на ногу не нагадил. На следующий день вся великосветская тусовка об этом знала. Мик хохотал вместе со всеми, вспоминая конфуз, а про себя зеленел от злости и унижения и цвета мраморной колонны становился. Иннокентий тоже посмеивался. Ну и пусть! Мику нравилось в зимнем саду кофе после обеда пить. Фонтаны журчали и павлины время от времени орали дурниной, но Мику всё равно нравилось. Глаза закрывал и представлял себя где-то далеко-далеко.       И вдруг видение-воспоминание перед глазами: двор с собачьей конурой, ходит петух с облезлым хвостом. Перед конурой миска с остатками каши. Петька громко кричит, созывая свой гарем, и начинается пиршество. Из конуры собачий хвост торчит и даже не шевелится, рядом чахлая календула из-под забора пробивается, а на частоколе чёрные от копоти кастрюли и вонючие тряпки — их стирать уже бесполезно. Мик очнулся и оглянулся, словно кто-то его воспоминания подсмотреть мог.       На обед Мик велел лосося с цветной капустой приготовить, салат из водорослей и грейпфруты, а Иннокентию грибочки подали, рулеты с ветчиной и исходящую паром солянку. Иннокентий жадно хлебал, прикладываясь периодически к графину с водкой, косился на то, как Мик меланхолично что-то зелёное жуёт, и головой качал:       — Да поешь и ты по-человечески!       Мик вскидывал глаза и дёргал плечом. Десять лет назад он ещё страдал по мясу, но отвык постепенно. Единственное, в чём себе отказать не мог, — это в шоколаде. Мику его из Бельгии доставляли, с его собственными инициалами. А у Фила на шоколад аллергия, и когда Мик свои конфеты лопал, вдвойне слаще делалось.       — К ужину спагетти с трюфелем и угорь в белом вине, — нежно пропел он. — И мороженое с ежевикой.       Но Иннокентий поморщился.       — Скажи, чтобы котлет накрутили. Гречки с яйцом и луком хочу и кислой капусты. Ужинать в кабинете буду — работы много.       У Мика лицо сделалось сразу такое, будто сам капусты переел, но с Иннокентием он не спорил. Вкусы всё-таки у Кеши плебейские. Строительным холдингом руководит, а ест как работяга с завода. То гречки ему, а то и вовсе пюре. Да не на сливках, а чтобы воду туда из-под картошки добавлять. А то ещё хуже… В кабинете засядет, водку пьёт и огурцом солёным закусывает. Мик ему именные серебряные стопочки заказал, но Иннокентий из них пил, только когда гости, а когда один — рюмку гранёную доставал, такую, что смотреть страшно. Огурцом захрустит или кильку в томате принести велит. Воняет от неё гадко, а Иннокентий смеётся. Невкусная, говорит, стала — глаза в зубах застревают. Мика от таких слов выворачивать начинало. И такие заскоки у Иннокентия постоянно.       Был бы Иннокентий законным супругом, Мик быстро бы его от всякой гадости отучил. Но Кеша, увы, расписываться наотрез отказался. Всё говорил, что ему и первого брака хватило. Видел Мик его бывшего в ресторане и еле ноги унес. Неадекватный омега накинулся с явной целью волосы выдергать, хотя Мик и не виноват перед ним ни в чём. Кеша со своим придурком ещё до знакомства с Миком разошёлся. И теперь, хотя Иннокентий с Миком уже столько лет жил, официально замуж брать не собирался. Мик вздыхал про себя, нередко ехидные высказывания от язвы Фильки слушал и старательно делал вид, что ему всё равно. В конце концов, Иннокентий только Мика любит — все желания выполняет, и денег у него побольше, чем у муженька Фила.

***

      Эта осень несчастья всем принесла. Сначала Виталику муж новую яхту покупать отказался, и он с нервным срывом лёг в больницу. Потом Фил с его идиотской фантазией… Оказалось, новый заскок — скульптура, и не кого-то, а Филиппа Ивантеева собственной персоной. Омег позвали, чтобы дивным творением полюбоваться, и если бы Мик не знал, ни за что бы не поверил, что это Фил. И нос ему греческий прилепили, и шевелюру волнистой сделали, и ноги в два раза длинней. Из одежды на статуе лишь розовый венок на голове и лира в руке.       Казик с Юлианом замерли в экстазе, и по горящим глазам было видно, что они уже себя в греческих туниках верхом на кентаврах воображают. Но дело не только в самой скульптуре было, но и в мастере, что её лепил. До того офигенный мужчина рядом стоял — ну просто сказка. Моделькам и актерам, что в тусовке Мика крутились, до красавца этого как до луны. Молодой, высокий, широкоплечий. Сам блондин, а глаза чёрные. И тогда Мик понял, что Филька их позвал не только на статую глядеть, поскольку многозначительно глазки мастеру строил, и тот в ответ задорно подмигивал. Фила понять, конечно, можно. Его муженёк, Эдик, хоть и шире этого скульптора вдвое, зато ниже на две головы и подбородков у него побольше. Ну и у остальных ситуация примерно такая же.       Мику разом веселиться расхотелось, да и Казику с Юлианом тоже. Посидели ещё для приличия и, как говорится, низко откланялись. Юлианчик на следующий день позвонил и, злорадно хихикая, сказал, что Филькин муж видео со скрытых камер посмотрел и оно ему не очень понравилось. Скульптуру разбил, а Фила на дачу в наказание отвезли и велели никуда не выпускать. И даже телефон отобрали! Мику было непонятно — жалко ему Фила или нет. Так-то, по-человечески, вроде и жаль… Но вскоре ему самого себя жалеть пришлось.       А с Миком случилось всё через неделю, когда секретарь Иннокентия позвонил и сообщил ужасное: Кешу прямо в кабинете удар хватил. Из офиса в больницу увезли и ночью он скончался. Похороны Мик помнил плохо, зато на всю жизнь запомнил злорадные лица Кешиной родни, когда его из дома выставляли. В завещании Иннокентия о Мике ни слова не было упомянуто. Ему не позволили взять ничего, кроме документов. Всё как в тумане было. Вот только что Мик в гостиной сидел, смерть Кеши всё переварить не мог — и вот уже за оградой особняка.       Полчаса Мик рыдал возле ворот, пока горничный тайком не передал маленький чемоданчик. Денег ни копейки, чтобы до дома добраться, да и дома-то больше нет… Всхлипывая, Мик последний раз поверх забора на крышу дома посмотрел. Не поспать больше в любимой спальне, которую он с такой любовью отделал, и в гостиной не посидеть за бокалом мартини, и белых павлинов своих он больше не увидит. А самое страшное, что идти некуда. Половина приятелей не пустит, к другой идти стыдно. А чтобы настоящих, так таких у Мика с десяти лет не было. Осталось пропадать. Но больше всего убила подлость Иннокентия. Обо всех в завещании упомянул, вплоть до уборщицы, а о Мике ни слова.

***

      Мик полночи на автовокзале провёл, но после полуночи ушёл, потому что полицейские на него посматривать начали. У Мика глаза опухшие, а курточка в грязи — он в канаву вместе с чемоданом упал и весь испачкался. Из ценностей у него только браслет остался, но, когда уставший Мик всего на минуточку глаза прикрыл, браслет пропал. И чемодан тоже.       Помыться хотелось ужасно и лечь отдохнуть по-человечески, но больше голод донимал. Улицы были почти безлюдные, но магазины работали круглосуточно. На витринах еда и из некоторых палаток пахло умопомрачительно, и у Мика, прошлявшегося весь день, голова кружилась. Иногда встречались люди, и все они спешили по домам, где их ждал ужин и тёплая постель, и лишь он, Мик, как бродячий, никому не нужный пёс. Будто отделён от всего мира. И никто не поможет, потому что всем на него плевать. Повернув в переулок, Мик сполз по стене и решил умереть здесь. Но ещё через час настолько замёрз, что лежать стало невозможно. Руки и ноги заледенели, а зубы выбивали дробь. Где-то рядом ездили машины, и Мик вдруг подумал, что это быстрее и проще. Просто глаза закрыть и прыгнуть…       Людей на улице хоть и было мало, но машины проезжали периодически. Мик, выглядывая из-за угла, заприметил машину и, едва она подъехала, метнулся к ней. Не добежал всего полметра, споткнувшись на ровном месте, и растянулся на асфальте. По ушам ударил визг тормозов. Мика подняли, легонько встряхнув, но он, замерзший, голодный и практически уничтоженный, ничего уже не понимал. Видел чьё-то лицо, чувствовал чужие руки, трясся и молчал.       В себя он пришёл в машине. На плечах чужая тёплая куртка, а рядом альфа водитель. Кожа его в полумраке салона казалась тёмной, и лишь глаза блестели. Волосы надо лбом чуть вились, а под тонким свитером бугрились бицепсы. Как у того… у Филькиного скульптора. Филька за свои гляделки сейчас взаперти сидит, зато в тепле и накормленный, а он, Мик, всегда Иннокентию верен был и старался для него… И у Мика снова слёзы полились ручьём.       — Совсем плохо, да? — участливо спросил альфа. — Кто же тебя так…       Мик не ответил и только голову ниже опустил. Альфа чертыхнулся и, заведя тачку, тронулся с места.       — Как ты на улицу попал? Одежонка-то больно неподходящая. В такой только по Парижу гулять. Сбежал, что ли, или выгнали? С мужиком своим поцапался? Ты адрес скажи — я отвезу. Повинись там… простит, небось.       — Не простит, — промямлил Мик. — Умер он. А меня его родственники под зад коленом… Теперь бездомный.       — Но у тебя тоже родня должна быть…       — Нет, — всхлипнул Мик.       — Не плачь, пожалуйста. — Мик почувствовал, как его по плечу гладят. — Жив-здоров — это главное. Есть хочешь? — На колени пакет лёг. — Лопай, там булочки вкусные.       Мик больше ничего говорить не стал. Диета осталась в прошлой жизни. Вытащил круглую булочку с корицей, зубами впился и даже застонал от наслаждения. Альфа резко по тормозам дал. Глядел, как Мик жадно булку в рот засовывает, и глаза его в полумраке мерцали.       — Стонешь, будто не ешь, а… Да ты ешь-ешь, не бойся, — засмеялся он.       Мик глаза скосил. Видел чёткий профиль и прядь волос на высоком лбу. Длинные пальцы уверенно лежали на баранке руля.       — Как вас зовут? — уныло спросил Мик и услышал в ответ жизнерадостное:       — Илюхой.       Мик поморщился. Дурацкое имя. Жаль, что не Сержем или Вольдемаром — ему бы пошло. А то — Илюха, да небось ещё какой-нибудь Иванович. И куда везёт, интересно? Альфа словно услышал.       — Ну не бросать же тебя. У меня переночуешь.       Мик остатки булки в руке сжал и снова всхлипнул.       Квартира у нового знакомого оказалась тёмная и странная. Мику провели по длинному коридору мимо закрытых дверей и непонятных вещей, но он так устал, что уже ничему не удивлялся. Перед одной дверью остановились — Мику легонько подтолкнули внутрь, и вспыхнул жёлтый свет. Кроме маленького диванчика, Мик не разглядел ничего. Безумное желание лечь и закрыть глаза затмило всё остальное. Пошатываясь, он упал на диван и провалился в темноту.

***

      Через старенькую кружевную занавеску в окно светило тусклое октябрьское солнце. Ноги Мика были накрыты клетчатым пледом, а рядом на стене висела картина с осенним пейзажем, смутно знакомым и таким же нерадостным, как и за окном. Не Париж… Мебель старенькая, низкая, и у Мика снова возникло видение: облезлый буфет с толстыми стёклами, за ними рюмки и чашечки, а в нижнем отделении прячется пакет с дешёвым печеньем, и оттуда приятно пахнет.       В квартире тишина — ни звука, и Мику двигаться не хотелось, несмотря на то, что он был голоден. Ноги болели от вчерашней ходьбы, лежать бы и лежать… Слёзы закончились, и пришла апатия. В сердце пусто, в голове тоже, и Мик бы и лежал, но был ещё мочевой пузырь, которому на общее Микино состояние было плевать и он требовал, чтобы его опорожнили. Мик вылез из-под пледа и выглянул за дверь.       Снова длинный коридор с дверями и в конце тусклый свет. Там, за стеклянной дверью, кухня, а рядом туалет и ванная. Мик как вошёл, так и обмер. Над ванной на верёвках целая куча разноцветного влажного белья висела. И его курточка в придачу. Мик рот разинул, но потом опомнился и кое-как обмылся над раковиной. Как же хотелось полежать в горячей воде с шапкой персиковой пены, а потом забраться под одеяло, и чтобы горничный супчик в постель подал. Но Мик заставил себя об этом больше не думать. Лучше найти и поблагодарить вчерашнего спасителя, а заодно и поинтересоваться, не найдётся ли какая работа. Он цветы может поливать и посуду мыть. Там, в принципе, не сложно: положить в посудомоечную машину и кнопку нажать. Ещё готовить можно. Мик иногда сам для Иннокентия пасту делал и многоярусные, очень красивые и вкусные бутерброды. Кеше нравилось, он хвалил.       На кухне шкафы и полочки, огромный полузасохший цветок на подоконнике и стол с раковиной, заставленные грязной посудой. Мик отстранённо разглядывал всё, пока за спиной не гаркнули:       — Эна, проснулся! — И Мик подпрыгнул от неожиданности.       Вместо вчерашнего парня в проёме кухни стоял незнакомый альфа в растянутых штанах и белой майке, левая рука в гипсе. Мик ошарашенно попятился, а мужчина довольно оглядел его и причмокнул:       — Ну как есть принц! И где тебя Илюха такого нашёл? Вот почему дуракам принцы попадаются, а мне ни хрена? Я Фёдор, кстати.       Мик сморгнул.       — Своего принца? — переспросил он. — Это Илья так сказал?       — Ага. Довольный до соплей. Мы все уже в курсе.       — Кто все? — насторожился Мик. — А сколько вас здесь?       — Сейчас трое. Ты, я и вот… — Фёдор вдруг стащил с ноги тапок, с размаху треснул им по столу, и Мик подпрыгнул от неожиданности. — Не боись, они не кусаются.       — Это таракан? — умирающим голосом спросил Мик. — А мыши у вас есть?       — Если хочешь, заведём. Слово принца — закон! — хохотнул Фёдор. — Ты жрать хочешь? Илюха тебя покормить велел.       Мик встряхнулся. Принц он там или нет, но беспомощного ребёнка изображать не хотелось. Вчера и так уже соплями всю машину, наверное, изгваздал… Мик взрослый человек, в конце концов! Не хватало, чтобы Илья подумал, что он совсем кретин. И Мик, кивнув на пачку макарон на столе, спросил:       — Креветки есть? Я могу пасту приготовить. Я её лучше нашего повара делаю.       — Извраты богатые, — фыркнул Фёдор. — Для макарон вообще-то тушёнка имеется.       — Хорошо, — покладисто согласился Мик. — Тогда с креветками салат сделаю… Где у Ильи авокадо лежит?       — А вон ящик стоит. Ты пошуруй там — может, под фейхуёй завалялся.       — Но здесь только картошка, — растерялся Мик, и Фёдор заохал:       — Ах ты жалость какая! Видать, Илюха сожрал, когда ананасы закончились. Ну с картошкой готовь, раз такое дело. Вот, держи! От сердца отрываю, — и Фёдор гордо выложил на стол плоскую железную баночку. — Килька в томате! С картошкой — во! А под водочку так и вовсе… — и большой палец вверх выставил.       Мик захихикал, и Фёдор тоже заулыбался.       — Килька, — хихикал Мик. — Водка… стаканы гранёные… За что мне это, за что? — воскликнул он неожиданно. — Я столько лет пытался забыть… я почти забыл, а теперь снова! За что-о-о! Я ведь хорошим был и Кеше никогда не изменял. И не ругался с ним, и денег не просил, он сам давал. А теперь всё кончено, кончено! Килька! Водка! Я сопьюсь и буду медленно и мучительно умирать. Я не смогу… не смогу…       Он завыл в голос, бросился из кухни и налетел на кого-то. Сильные руки обхватили, Мика приподняло, прижало к широкой груди, и голос Ильи где-то над головой строго спросил:       — Федька, ты что ему наговорил?       Мик голову поднял, увидел открытое лицо с двухдневной щетиной и встревоженные синие глаза. На Филькиного красавца-скульптора не похож, но такой, такой…       — А я-то при чём? — ошарашенно возразил Фёдор. — Это он из-за авокады психанул. Кильку, говорит, без неё есть не могу. Сам ты, Илюха, виноват — принца притащил, а авокаду ему купить не догадался. Вишь, как страдает, бедняга?       — Ну чего ты? — Илья прижимал Мика к себе. — Не расстраивайся, куплю тебе авокадо.       — И фейхую! — подал голос Фёдор.       Услыхав про «фейхую», Мик снова застонал. Илья что-то рявкнул — за спиной забегали, а потом к лицу поднесли чашку. Икая, Мик залпом проглотил… и дико выпучил глаза. Дыхание перехватило и горло будто обожгло.       — Ты чего ему, водки дал, бестолочь? — воскликнул Илья. — Я воды просил!       — Поучи учёного. На кой ему твоя вода? Вон, смотри — водочки хряпнул, сразу и легче стало. Ты, Илюха, вместо авокады лучше колбасы купи, худой он больно. Ну не плачь, милый, закуси-ка лучше.       И Фёдор ловко всунул что-то Мику в рот.       — Это что? — хрипло спросил Мик, машинально жуя. — Это килька?       — Я знаю, где хорошая продаётся, — похвалился Фёдор. — Отличная килечка, и глаза её в зубах не застревают.       Мика снова затрясло. Фёдор торопливо ещё порцию налил, но Илья строго глянул и увёл Мика из кухни.

***

      Это уже другая спальня была и явно обжитая. Мик видел одежду сквозь приоткрытые двери гардероба и барахло на креслах. И кровать большая. Илья по-прежнему прижимал его к себе.       — Как будто я — это не я, — путано объяснял Мик, уткнувшись лбом в его грудь. — Словно не со мной это происходит. Вот проснусь сейчас и всё сном окажется. А это не сон вовсе… И я здесь… и что делать, не знаю… Ничего не знаю, и подсказать некому. И у меня даже плакать сил нет!       — И дрожишь весь, — озабоченно добавил Илья. — Ещё бы, вся жизнь с ног на голову… Ну не надо плакать, нужно на это по-другому смотреть. Ты, конечно, не во дворце своём, но и не на улице, а в тепле, в нормальной квартире.       — Но это не мой дом… Я ведь здесь никто… Как мне успокоиться?       — Ну, есть один способ…       Илья приподнял его подбородок пальцами, и Мик почувствовал его губы на своих. Он обалдело вскинул глаза, но растерялся настолько, что даже не подумал оттолкнуть. А через мгновение сам жадно приник ко рту альфы. Позже Мик так и не мог сказать, что толкнуло его в объятия мужчины. Может, стресс или безумное желание, чтобы обнял и приласкал кто-то большой и сильный… Илья ловко снял с него джемпер и уложил в постель. У Мика не было мужчин, кроме Иннокентия, и как с другими — он только в мечтах представлял. Горячие руки обнимали, щекотали волоски на широкой, сильной груди, и целоваться было так приятно.       — Подними попочку, — прошептал Илья, и Мик послушно развёл ноги, приподнимаясь.       Под спину подсунули подушечку, и когда член Ильи вошёл, зад изнутри будто обожгло на миг. Мик вскрикнул, и член задвигался, сначала осторожно и постепенно ускоряясь. Мика носило на волнах блаженства, он закрывал глаза, и под веками вспыхивали и мерцали волшебные огни. Да разве с Кешей сравнить? О чём только Мик не мечтал, но такого удовольствия даже не представлял. Он громко стонал, вцепившись в плечи альфы, чего раньше за ним не водилось. Илья на миг вытащил член, перевернул Мика и снова вонзился. Мик уже подвывал и работал бёдрами, стараясь насадиться как следует, чтобы член поглубже вошёл. Наслаждение с каждым толчком было острее и ярче, и когда терпеть стало невмоготу, Мик взорвался и сгорел в пламени немыслимого блаженства.       — Ты не сердишься? — спросил Илья чуть позже, поглаживая Мика между лопатками. — Я не знал, как успокоить. Уж очень жалко тебя стало. Такой красивый — и такой несчастный.       Мик не сердился — ему было стыдно. Отдался первому встречному. И кто бы подумал, что с первым встречным так хорошо будет? И так приятно из уст Ильи услышать, что он красивый. И сейчас его гладили, а не храпели в ухо, и Мику хоть и стыдно, но ещё бы повторил. Не сейчас, конечно, а попозже.       — Расскажи о себе, — попросил Илья. — Почему тебе идти некуда?       — Я в деревне родился и жил там до девяти лет, — ответил Мик. — Папы пили много, а со мной дедушка всё время был. Он тоже пил, но не так. В школу я не ходил — далеко. Приезжали всякие омеги из социальных служб и ругались. Говорили, что меня заберут и в приют отдадут, и я этого больше всего боялся. А однажды приехал очень красивый господин, назвался дядей и забрал меня. Всё время шутил и конфетами угощал, а папам говорил, что я в деревне пропаду. Что буду у него как в раю жить, а потом мне мужа подыщут. У дяди я, правда, почти и не жил — меня сразу в закрытую школу для омег отдали, и там чему только не учили — и танцам, и музыке, и этикету. Даже как любовные письма писать и букеты составлять. А обычных предметов почти не было. Главное, писать без ошибок и красиво.       Мик вздохнул, вспоминая, и Илья поцеловал его между лопаток:       — И что потом?       — Потом Иннокентий меня забрал. Вернее, забрал дядя, а Кеша на следующий день приехал. Дядя говорил, что он очень богат и что на моё место любой готов. Если я откажу, то поеду назад, в деревню. Я не мог назад… После нормальной жизни снова к свиньям и вечно пьяным отцам? Через неделю я к Иннокентию переехал. Мне как раз шестнадцать исполнилось.       — А Кеше твоему сколько было?       — Тогда сорок, — ответил Мик, и Илья присвистнул:       — А дядечка твой, как я понимаю, круглую сумму получил от него.       — А он мне и не дядя, — отозвался Мик. — Я это уже после узнал. К родителям я потом ездил, но там чужие люди жили. Соседи сказали, что, когда дедушка умер, родители дом продали и уехали. Я мог, конечно, поискать, но Кеша сказал, что ни к чему.       — Ты его любил, Кешу своего?       Мик кивнул.       — Надо ведь кого-то любить. А у меня больше никого не было. Я старался для него…       — Не думай ты больше о нём, — перебил Илья, разворачивая Мика к себе и снова целуя. — И отсюда уж точно не выгонят.       Они бы ещё любовью занялись, если бы Фёдор не постучал с криком:       — Ну вы жрать-то будете или нет?

***

      Фёдор ходил по кухне и бубнил про себя, а Мик у окна сидел и смущённо пальцем по подоконнику водил. Час назад Фёдор его посадил картошку чистить и, придя посмотреть на работу, только икнул: Мик из килограмма картошки умудрился сто грамм гороха сделать.       — Чему там вас, богатых, учат только, — проворчал Фёдор. — На рояле тренькать? Тоже мне наука! Про пироги и спрашивать не буду.       — Я могу энчиладос приготовить…       — Что это? — насторожился Фёдор. — Звучит как стиральный порошок.       — Это мексиканское блюдо, — обиженно сказал Мик.       — На кой мне эта Мексика? Я по телику «Дикого тюльпана» смотрел — мне из-за него футбол глядеть не разрешали, всё переключали. К соседу пойдёшь, а там то же самое. Я с тех пор эту Мексику не перевариваю. Энчиладос ещё… У вас, у богатых, по-нормальному жрут?       — Кеша кильку любил, — буркнул Мик.       — Во-о-о! Значит, не такой уж плохой мужик был. Может, и хорошо, что он помер, а то так бы ты и сидел в своём дворце и ел сено всякое. Я тебя, Мишаня, сейчас научу курицу жарить, чтобы с корочкой. В Мексике такого небось отродясь не ели. Там из нормальной еды только водка кактусовая.       Мик послушно кивнул. За неделю он немного пообвыкся и успокоился. Днём вроде в делах: бегал по квартире с тряпочкой и пыль протирал — больше у него ничего пока не получалось. Илья тревожить его не разрешал, но Фёдор по-своему решил. Пока делами занят, хандрить и о глупостях думать некогда. И Мик старался. А вечером уже Илья за него брался. После секса голова пустая-пустая и так хорошо.       — Ты ведь не уйдёшь? — спрашивал Илья. — Знаешь, мне тоже кажется, что ты сон. Раз — и появился, как видение неземное. Грязный весь, а всё равно необыкновенный. Я иногда боюсь, что вернусь, а тебя нет. Я Федю даже просил, чтоб тебя не выпускал, а он смеётся.       Мик прижимался крепче и счастливо вздыхал. Под окнами трамваи ходили, ездили машины, и на потолке появлялись и исчезали жёлтые полосы света. Иногда внизу орали люди, и Илья сердился, а Мик улыбался. Он теперь не сам по себе, а частичка этой новой жизни, и ему всё нравилось. Удивительно, но Мик не скучал. Может, потому, что некогда было, а может… Мик вспоминал роскошные комнаты бывшего особняка, по которым бродил порой, когда донимала бессонница и не хотел возвращаться в пустую кровать. А теперь его обнимали сильные руки, за стенкой бормотал Федин телевизор, а внизу веселились и что-то отмечали соседи. От всего этого становилось уютно и спокойно, и Мик медленно проваливался в сон.       Про то, что Фёдор — отчим Ильи, Мик узнал в первый же день.       — Папенька мой хоть и не пил, зато подставляться любил очень, — рассказал Илья. — Меня родил, когда ещё в школе учился. Потом у него много мужиков было, но Федя единственный, у кого папочка на целых полгода задержался. Но натура гулящая — не выдержал, ещё с кем-то спутался и слинял, а меня с Федей бросил. Знаешь, я тоже сиротского дома боялся, но Федя меня не отдал. Он тогда был чуть постарше меня, теперешнего и зачем ему чужой подросток сдался — до сих пор не знаю. А квартира эта — бывшая коммуналка. Раньше тут ещё две семьи жили, но они недавно квартиры получили, а комнаты мы с Федей выкупили. Мы с ним бизнес замутили — двери на заказ делаем. Сейчас я один — Фёдор, как в кино, на банановой кожуре поскользнулся, и рука — хрясь! Но дела идут потихоньку. Вот ещё ремонт тут сделаем, и совсем хорошо станет.       Кроме искусства кулинарить под чутким руководством Феди пришлось ещё и походы в магазины осваивать. Хорошо, что первый раз Мик тоже с Фёдором пошёл. Тот весь вечер хохотал, рассказывая Илье, как Мишаня коричневый сахар купить пытался.       — Слепой, что ли, ты, Мишка? Главное, рядом нормальный сахар, а он обосранный какой-то тащит. Небось сами продавцы его и уделали, и рады дураку впарить. А потом полную тележку травы набрал, всякой рукколы-шмуккалы.       Илья посмеивался, а Мик розовел, но объяснять ничего не стал — смотрел в тарелку и старательно мясо резал. Фырканья его насчет диет Фёдор сразу отмёл и теперь сидел разглагольствовал:       — Рукколу пусть козы едят, а мы — животные хищные.

***

      Прошёл месяц, и Илья, видя, как Мик часто сидит призадумавшись, хмурился и кусал губы.       — Ты ещё скучаешь по старой жизни? — не выдержав, спросил он однажды.       — И вовсе нет, с чего ты взял? Мне с тобой хорошо.       Илья обвёл рукой комнату.       — Ну, себя-то не обманешь… не особняк твой.       — Ах, ты об этом? — протянул Мик. — Я тоже вначале так думал. Но всё по-другому стало, Илюш, поверь мне. У меня всегда дела были. Шопинг, спа-процедуры, модные показы, выставки, тусовки… Всегда лицо держать надо, всегда улыбаться, даже если не хочешь. Чмоки-чмоки, как дела. И не потому, что ты рад приятеля встретить, а потому, что фотографы рядом и твоё лицо в журнале может оказаться. Об этом всё время думать надо, а ещё о том, что Юлиану уже викунью купили, а у тебя какой-то дурацкий соболь, которого все уже видели и теперь хихикают.       — А весело у вас, — хмыкнул Илья.       — Ненастоящее всё, — вздохнул Мик. — Глупые мечты, глупые желания. Безумно желаешь новую подвеску из последней коллекции, потому что ни у кого такой нет, получаешь её, хвалишься перед всеми — получаешь порцию завистливых взглядов… и всё. Только ради этого, поскольку подвеска и не нужна вовсе. Всё так глупо…       — А теперь? — улыбался Илья.       — А теперь это неважно как будто. Лёша из семнадцатой квартиры учил солянку готовить и спрашивал меня про энчиладос — мужа хотел побаловать. И никому не интересно, кто мой новый кутюрье и почему не мы сезон на Бали в этом году открывали. А я жду тебя вечером с работы и думаю, как ты придёшь голодный и будешь есть и хвалить меня, потому что я старался. И как смешно Федя про рыбалку рассказывал, и про то, как на медведя напоролся. Это интереснее, чем рассказы Фила, как он в Англии принца Стивена видел и сколько у этого принца прыщей. А мы с тобой в выходные в кино пойдём, а потом гулять и мороженое есть на улице. Я никогда не ел на улице — мне говорили, что это неприлично. А ещё…       Илья засмеялся и зарылся носом в волосы Мика, а тот обхватил его шею руками, прижался и подумал о том, что не успел сказать. О том, что никто не смотрел на него с таким обожанием и даже подгоревшие котлеты проглатывал, не жуя. И о том, как он ждёт ночи каждый раз…

***

      Прошёл ещё месяц. С Фёдора гипс сняли, и он к работе вернулся. Мик хозяйничал и, как умел, квартиру облагораживал. В закрытой школе он всё-таки не зря семь лет проучился. Порывшись в кладовке, набрал всяких шнуров и лент, нарезал снежинок, подвесил к люстрам и карнизам. Ещё сучьев, шишек и рябины из парка притащил, изобразив что-то непонятное, но красивое. Илья с Фёдором, этой красотой невольно заразившись, принялись к Новому году старьё выкидывать. В первую очередь стулья старые, битые вазы и ещё до черта всего. Барахло у двери сложили. И там же картина оказалась из маленькой комнаты, где Мик первую ночь спал. И Мик с обалдевшими глазами принёс её обратно.       — Илюша, ты решил её выбросить?       — А-а, эта… Тусклая какая-то… никогда мне не нравилась. Куплю что-нибудь весёленькое. Натюрморт.       — С фейхуёй, — вставил Фёдор, но Мик отмахнулся:       — Ты что же, не знаешь, чья это картина? — И ткнул пальцем в закорючку в углу. — И дата тебя не заинтересовала?       Илья заморгал непонимающе, и Мик торжественно закончил:       — Ты только что чуть не отнёс на помойку самого Самуэля Киро. Пейзажист девятнадцатого века. Его самые известные работы в европейских музеях висят. Я думал, ты знаешь… Как она к вам попала?       — Деду знакомый алкаш отдал, — ошарашенно сказал Илья. — Денег всё занимал, а отдавать нечем, вот он и притащил как-то. А у того откуда, не знаю — я ещё маленький был.       — Стоит-то сколько? — опять вмешался Фёдор, и Мик захохотал:       — Теперь не только ремонт сделать можно, а весь дом купить. И в Париж слетать. Хотя… — Мик встряхнул головой. — Налетался — хватит. Мне и тут хорошо.       — И правильно, — встрял Фёдор. — Что мы в этом Париже не видали? Лягушек едят и улиток, тьфу! Лучше я в Китай прокачусь — скорпиона попробую.