птица, в зарослях терновника

       - Я не хочу, чтобы они улетали, - в глазах маленького Дилюка проступают слёзы от обиды, как и у всех детей, когда их огорошивают фактом, что они не могут иметь всё, что хотят.       Его ладошка цепляется за теплую отцовскую и капризно дергает за неё, вызывая удивлённо поднятую бровь у Крепуса - его сын ещё с пелёнок крайне редко капризничал; в отличие от деревенской детворы он проявлял небывалую сдержанность и ответственность. Именно поэтому Крепус не стал отчитывать своего сына, а лишь положил широкую ладонь на мягкую копну алых волос:        - Это перелётные птицы, Дилюк, - пояснил он, разглядывая изящный рисунок на их крыльях, что так выделялся от обычных скворцов, обитавших вблизи винокурни, - у них нет выбора, кроме как улететь.       Они прилетали небольшими стайками, а их изумрудные крылья невероятно красиво переливались на вечернем солнце. Можно лишь догадываться об экзотичности места, откуда они прилетели.        - Это не честно! Папа, давай поймаем их!       Крепус смотрит снисходительно на внезапное собственничество:        - Мы сделаем только хуже, если будем пытаться удержать их насильно, - ответил он, - пускай их крылья слабы, но воля их сильна. Они ни перед чем не остановятся, лишь бы вернуться домой.        - Но... - громкое негодование затихает как угли засыпанные песком; но губы всё-равно недовольно поджимаются, понимая, что отца не получится уговорить на эту аферу.        - Надо доверять им, сын. И на следующий год они вернутся к нам снова. Ни одной птице не будут на пользу насильные тиски, - и добавляет, задумчиво, - даже из-за великой любви.

***

      Итэр вцепляется в руки Дилюка, рвётся из них не щадя сил, будто бы животное схваченное на убой, что жаждет жить. Он тянется руками к тому, что так яростно и трепетно искал. Путешественнику кажется, что между ним и его сестрой - жалкие сантиметры; и если он как следует постарается, схватит её за запястье, удержит вблизи себя - то все проблемы решатся сами собой. Что больше не будет ни Бездны, ни кровопролитий и вечных бессонных ночей от волнения за родную кровь.       Люмин же смотрит отрешённо на него, будто бы на неживой объект. Замутненный, опьянённый адреналином разум брата видит мучения в её глазах - рациональный же Дилюк вместо потерянной, замученной сестры видит холодного Правителя Бездны; отчего сжимает руки на чужом теле сильнее, оттягивая подальше от зоны поражения чужими атаками. Несмотря на то, что Итэр весит как пушинка, его сила возросла в разы, отчего даже у молодого наследника вызывало трудность сдерживать его.        - Люмин! - брат зовёт потерянную сестру, кричит из последних сил; тянется рукой, что не была схвачена Дилюков, - Люмин!        - Итэр, перестань, - шипит, пытаясь образумить.        - Вернись! Мы обещали друг другу-       Его голос ломается, а по щекам скатываются злые, жгучие слезы. У Дилюка сердце ноет, потому что несмотря на все пережитые трудности - это первый раз когда путешественник выказывает такие сильные, надрывные эмоции.       «Мы обещали друг другу»       Кэйа на фоне привычного Дилюку Монштадта - аккуратных домиков из среза дуба, каменных многолетних проулков и неброских, практически скромных фонтанчиков - кажется диковинной птицей залетевшей не в те края - вместо того, чтобы улететь на юг, домой, та повернула почему-то на северо-запад. Но, видимо, осталась она, видимо, потому что ей там понравилось, а не просто потому что ей некуда было лететь. (Дилюку, по крайней мере, так хотелось думать)       Синеволосый задумчиво наклоняет голову вбок, что делает его еще сильнее похожим на птичку; сапфировые послушные локоны струятся по бархатной смуглой коже.        - Я ещё долго не привыкну к Мондштадской суете, - он тихо хмыкает, наблюдая за небольшим, но суетным городом.       Они залезли на башню рядом с орденом рыцарей Фавониуса - магистр, обнаружив их здесь в прошлый раз строго настрого запретил сюда лазить, даже отчитав самого Крепуса, мол, тот плохо следит за детьми. Отец Дилюка задумчиво покивал-покивал тогда, но не отчитывал ни Дилюка, ни Кэйю, будто бы зная, что он не выиграет у их совместного упрямства.       Кэйе очень нравилось наблюдать за Монштадтом отсюда - привычка, которую он никак не может пересилить: наблюдать, созерцать со стороны, но не вмешиваться - то, к чему приучило его прошлое, какое бы они ни было. А Дилюку нравилось, когда лазурный, с экзотическим зрачком-звёздочкой, глаз светился на ярком солнце.        - Привыкнешь, никуда не денешься, - категорически замечает Дилюк, а губы его разъезжаются в самодовольной, открытой улыбке, что всегда заставляла Кэйю чувствовать себя хоть чуточку лучше, - с тобой ведь всегда будет лучший гид по Мондштадту!       Они хихикают одновременно, а потом расслабленно молчат, пожевывая куриный шашлычок, сворованный у повара из поместья. Пока Кэйа не спрашивает, легким и невесомым, совершенно ни на что не обязывающим и не надеющимся, как ветра Тейвата, голосом:        - Обещаешь?        - М?        - Обещаешь, что будешь рядом всегда?       В лазурь прокрадывается иней непонятной грусти; и Дилюк не чувствовал никогда нужды сильней, чем растопить её с взора ясного глаза.       Молодому наследнику несложно понять, что для Кэйи этот город все ещё незнакомый сад в который он залетел отнюдь не по свое воле - это видно по слегка сгорбленным плечам и неловким взглядам на взаимодействия жителей городка между собой.       Косвенно, кажется, его слова значат: «Даже если я не найду свой дом в Мондштадте, станешь ли ты им для меня?»       Дилюк подает мизинец, с самым серьезным видом:        - Обещаю, - и другой ударяет себя в грудь для пущего эффекта.              От резкого хлопка с башенок рядом разлетаются напуганные голуби; но птица рядом замерла, в глазах - благодарность, надежда...и нежность, которую пока не понять.       Кэйа протягивает свой мизинец, обхватывает бледный Дилюковский, и потрясывает, аккуратно закрепляя обещание.       Синева глаза неотличима по оттенку от полуденного Монштадского неба; Дилюк как-то сконфуженно и смущенно думает, как теперь ему смотреть на небо, не вспоминая Кэйю.        - М-мы обещали друг другу, - Итэр не сдерживаясь плачет в воротник его пальто, - что всегда... будем вместе...       Дилюк ослабленно гладит того по спине, слушая чужие стенания, которые перебиваются стуком собственного сердца. Он чувствует его слёзы как свои, поэтому он благодарен Итэру, ведь сам он сам не позволит себе таких эмоций.       Кэйа улыбается - он делает это всё чаще; в чем Дилюк видит свою величайшую заслугу. Отрешённое, настороженное лицо ему совершенно не шло.        - Ты пообещал! - говорит он, сверкая счастьем и игривостью юности.              В сезон дождей мало то заходил в таверну, однако долги внештатного защитника Мондштадта никто не отменял. Больше никакой лазури, лишь темные, тяжеловесные облака - придётся надеть плотный плащ.       Дилюк хочет надеяться, что что-то все ещё зависит от него. Что еще не поздно сделать шаг вперед, чтобы искупить десяток назад. Еще есть время отпустить задетую гордость, ещё ведь есть время сделать что-то, чтобы он не жалел всю жизнь. Нельзя было удержать Кэйю безразличием, враждебностью и грубостью - как бы это не было приятно, указывать на чужие промахи и непрощаемые грехи; с каждой их перепалкой лазурь в глазах становилась холоднее, а истинная личина пряталась все дальше среди маскарадных масок. И как самый настоящий ребенок, которым был молодой наследник в душе, Дилюк находил новые способы уколоть побольнее, думая, что это единственный способ достучаться.              Последнее, чего он хочет в своей жизни это окончить как Итэр и Люмине, как бы не хотелось этого признавать. Ведь всё ещё не поздно, верно?       Он трет стаканы дольше положено, ожидая пока Кэйа заглянет в таверну как всегда в момент закрытия. Как делал это десятки раз, к чему Дилюк уже привык.              Он сам не замечает как проходит один час, другой, пока его волосы не поджигают яркие лучи рассвета из небольших окошек таверны.                            Кэйа так и не приходит.