как ты объяснишь свою маленькость

Вова Ленский не любил ноябрь. Чаще в такое время он по возможности запирался дома и уныло поглядывал в окно на непонятную погоду. Ну, действительно, чем себя занять, когда ветки все оголились, теплое золото сентября сменилось на ледяной дождь вперемешку со снегом и тучи эти еще… короче говоря, грусть, печаль, тоска. На пару с Онегиным они, два скучающих балбеса, в очередное воскресенье торчали у Володи дома и маялись херней. Один читал книжку, другой перебирал свои коробочки со старыми стихами. А, как говорится, если делать нечего — убирай комнату! По крайней мере, так говорила мама Вовы. За окном бушевала неопределенность, небо затянуло глупыми полосатыми тучами и в аж обеденное время пришлось включать по дому свет, что крайне разочаровывало Ленского, который не выносил плохой погоды. Такие вот дела. Тихо. Где-то за окном продолжал завывать ветер, но слышно этого не было. Ленский шебуршал бумажками, а Женя, кажется, вовсе не перевернул пока еще ни одной страницы. — Чего мнешься? — Онегин глянул на спину Вовы, когда тот перестал суетиться и перекладывать туда-сюда свои бесконечные исписанные листочки. — Да тут просто, — он пробежался глазами по одному листку и в какой-то момент внезапно издал тихий смешок. Это было странно при его-то сегодняшней скуке. — Дивы даюсь, как так можно! — Что там? — Ну, там… Ленский спрятал за рукой очередной смешок и весело посмотрел на Женю. У того заиграло любопытство. — Не скажешь? — Не скажу. Онегин лениво потянулся на диване, будто бы ничего такого, но вдруг дернулся и попытался выхватить листок. Но Вова не пальцем деланный, он Женю как облупленного знает, поэтому такие трюки не работают. Не работают с класса, может девятого. Но Женя все равно пытается. — Ишь распылился, — Володя поднял руку с рукописью вверх и помахал им. — Не скажу, а покажу! Комната на мгновение снова погрузилась в тишину. Онегин повел бровью: — Ну, извольте. Ленский выпрямил потрепанные уголки, и в последний раз посмотрел на строчки, пытаясь не смеяться. — Короче говоря, это мой первый стишок про тебя, — он засмущался, и смех был его защитной реакцией. Теперь-то Женя точно-точно был заинтересован: — Тогда читай быстрее. — Все еще будет, мой хороший, а пока представь, что это было в средней школе. — Я знал, что был очаровательным еще тогда, — Онегин усмехнулся, грациозно проводя рукой по смявшимся светлым кудрям. — Еще бы, вон, целую поэму сочинил, как вам это нравится? — Очень нравится, но вы, пожалуйста, не отвлекайтесь и читайте. Онегин подложил руки под голову и принялся слушать с преждевременной довольной улыбкой. Ленский начал выступление, совсем не волнуясь, как это было раньше. За такое продолжительное время их отношений он привык читать Жене стихи, но по мере того, как строфа перелетала на другую, ему становилось немножечко неловко. Вова сразу вспомнил, что чувствовал в тот день, когда писал это стихотворение, кажется, они тогда стали считаться настоящими друзьями. Но если для Онегина то была дружба, Ленский уже был по уши влюблен.

«В нежной юности апреля Я уловил твои черты, И каждый раз от солнца млея, В моих мечтах один лишь ты. Тебя послало проведенье. О! это точно знаю я, Теперь мое чудное пенье Все-все, да только для тебя! Я воспевать готов те ночи, В которых мне являлись сны, Где ты мне сладостно пророчил Рассвет единственной весны. Весны, той самой мимолетной, Цветущей в молодой любви, От ароматов окрыленной, Она мне говорит: твори! И вот, уймется в сердце дрожь. Я посмотрю в твои глаза: На Аполлона ты похож, Но начинаю с 'чудеса'… Ведь чудо, право, есть на свете, Ведь существуем ты да я. И пусть пока еще мы дети, Любовь моя, поверь, сильна!»

— Ну, или типа того, — Володя пожал плечами, все еще не веря, что прочел что-то такое давнишнее и по меркам того еще маленького Вовы нечто невероятно личное. Женя все еще улыбался и о чем-то там себе думал. — Ой, прям таки и Аполлон, м? — Только не говори, что тебе это не польстило, — фыркнул Ленский, складывая листок и убирая его обратно в коробку. — Нет, отдай! В этот раз Жене удалось перехватить бумажку. Он сунул ее себе в карман. — И для чего- — Нет, ты посмотри, он еще спрашивает! — Онегин, явно расчувствовавшись, обнял Ленского за плечи. — Хороший стих! — Там рифма примитивная и это самый слащавый стих на свете. — И что теперь? Это же твое первое творение и при этом еще такое романтичное. Вова рассмеялся и ущепнул Женю за щеку: — Не думай, что мое первое стихотворения было про тебя. — А про кого еще? Они улыбались, а глаза обоих искрились каким-то радостным азартом. Женя театрально охнул: — Не говори, что ты еще кому-то посвящал стихи. — Дорогуша, ты думаешь ты у меня один такой? Шутки шутками, но теперь ноябрь не чувствовался столь унылым как прежде. Он озарился искренним смехом и нахлынувшими воспоминаниями о первой-первой юности, когда Вова с Женей только начинали дружить, когда Ленский начал писать свои первые стихи, и когда в том далеком ноябре им не было скучно. — Посмеялся и хватит. Теперь забудь об этом, — отворачиваясь, промямлил Вова. — Ни за что на свете!