Кто ты?

Серая галька осыпалась с прибрежной тропы и тоненькой шуршащей змейкой заструилась к пенящемуся внизу морю. Генри проследил взглядом, как один за другим скрываются за обрывом гладкие блестящие камушки. За выгнутыми спинами холмов пропали из виду башни старого форта, и гулкий колокольный звон церкви Святого Христофора растворился в густом влажном воздухе. Извечная суматоха портового городка с песнями моряков, звонкими голосами детей, раскрашенными разноцветной глиной индейцами, бесцеремонно заглядывающими в ухоженные дворы строгих и набожных гугенотов, перестала занимать мысли Генри. Только образ спящей золотоволосой девушки с приоткрытыми, нежными, словно бутон розы, губами и длинными густыми ресницами отзывался ноющей болью в сердце, но это со временем пройдёт. Наверное, даже скорее, чем можно себе представить. Ведь, благодаря привычке всегда здраво оценивать обстоятельства и не питать напрасных иллюзий, Сваммердам прекрасно понимал, сколь невелики его шансы ещё раз встретить рассвет. Утром он проснулся с головой укутанным тонким одеялом и, не вполне отойдя от мелькающих цветными обрывками беспорядочных сновидений, почувствовал мерзкий холод морского побережья, пробирающийся в дом и мгновенно впивающийся в кожу. Унылое пасмурное небо стало для мужчины счастливым предзнаменованием того, что вскоре его страданиям будет положен конец. «Когда дьявольские силы плетут свои козни, сама природа им помогает», — любила говорить мать. В такой день госпожа де Пейрак наверняка растопит камин в лазарете, где двое мальчиков-индейцев только начали вставать на путь выздоровления. Поленья, пропитанные специальным раствором, который Генри научился изготовлять, путешествуя по Средиземному морю, вспыхнут негасимым огнём. Пожар соберёт вокруг госпиталя добрую половину горожан во главе с могущественным хозяином Голдсборо — Жоффреем де Пейраком, который, как подозревал Генри, давно уже держит его под пристальным наблюдением. Таким образом появится реальная возможность не только покинуть порт, не привлекая к себе лишнего внимания, но и осуществить задуманное, не опасаясь вмешательства со стороны графа. Новость о том, что старший Пейрак на рассвете спешно отбыл по каким-то делам, стала ещё одним добрым знаком. Позади остались месяцы мучительного ожидания. Приближался час, когда на карту будет поставлена вся его жизнь. Одевшись, мужчина пристегнул к поясу шпагу и спрятал под широким дорожным плащом пистолет. Сваммердама не покидало чувство, что удача будет на его стороне, и всё сложится именно так, как он задумал, ещё в первые дни пребывания на материке. Осмотрев полупустой зал, Генри сразу заметил в углу за столиком Кантора. Пейрак сидел, надвинув на глаза шляпу с отворотами, как будто глубоко погрузившись в собственные мысли. Сваммердам подавил торжествующую улыбку и, повернувшись к хлопотавшей возле очага Каррер, нарочито громко произнёс: — Мадам, я прошу вас сохранить за мной комнату. Несколько дней я буду отсутствовать. Марселла метнула в его сторону проницательный взгляд. Как всякая женщина, большую часть своей жизни прожившая в общине, она обладала известной долей любопытства, поэтому не удержалась от вопроса: — Могу ли я спросить, куда вы направляетесь? — и, чтобы это не прозвучало излишне бестактно, пояснила, — На тот случай, если вас начнут разыскивать. — О, здесь нет никакой тайны, — беззаботно откликнулся Генри, — я просто решил поохотиться. Мне рассказали, что в окрестностях водится много дичи. Уверен, что именно сегодня одна пестрохвостая птица непременно угодит в мой силок. Шагая, не оборачиваясь, по отвесным тропкам прибрежных скал, спускаясь в болотистые низины и вновь поднимаясь по каменистым склонам, он то и дело видел мелькавшую в густой траве блестящую звериную шубку и затылком ощущал присутствие того, чьей смерти жаждал больше всего на свете. Причин ненавидеть Кантора у Генри было множество. Но одну из них — зависть — он старательно прятал в глубине души, не желая признавать даже перед самим собой. Еще в далеком детстве, едва научившись ходить самостоятельно, не хватаясь за юбки болтливой дородной няни, Генри осознал, какая пропасть лежит между ним и теми, кого ему не суждено было назвать своими братьями. Приёмная семья, приютившая его по просьбе отца, была к нему благосклонна и обеспечивала всем необходимым, но не могла дать ему одного — имени. Его положение в обществе, какие бы университеты он ни заканчивал, всегда будет на ступень ниже, чем увешанных золотыми перевязями попугаев, сыскавших себе славу под заботливыми крыльями благородных родителей. Он воспитывался бок о бок с ними, впитывая понятия чести и достоинства, обычаи и манеры, принятые в высшем обществе, но стать частью этого мира ему было не суждено. В силу каких обстоятельств барон де Шерро согласился на то, чтобы плод от греховного союза юной воспитанницы и аббата рос под одной крышей с дворянскими отпрысками, ежедневно садясь с ними за один стол, можно было лишь догадываться. Впрочем, мать всегда умела добиваться своего, в особенности от мужчин. О способах, которыми герцогиня де Модрибур иногда не брезговала, её сын предпочитал не думать. Генри объяснял не всегда благовидное поведение матери последствиями раннего растления и разврата, в который она была втянута совсем юной девочкой. Амбруазина сама поведала историю появления на свет своего первенца, не став скрывать личность отца — соблазнившего ее священника, еретика и распутника, чей краткий век оборвал костёр инквизиции. Но даже опалённое пороком и запятнанное чёрным колдовством, сердце герцогини всё же не совсем очерствело. Навещая его в приёмной семье, она могла быть нежной и внимательной, так, что Генри её любовь казалась по-настоящему искренней. Хотя, повзрослев, он уже не был в этом так уверен. Амбруазина мечтала, чтобы наследник пошёл по её стопам. Она будто нарисовала для себя его образ и изо всех сил старалась убедить себя и его в том, что он таков и есть. Одно из самых первых воспоминаний переносило Генри в подземелье какого-то заброшенного не то замка, не то крепости. Он стоит босиком на грязных каменных плитах мрачной залы, куда не проникает ни один луч света, а на стенах плюют копотью в потолок горящие золотистым огнём факелы. Ему не страшно, но от холода постукивают зубы, что немного забавляет его. Амбруазина, стоя к нему спиной, вскидывает вверх руки с зажатым в ладонях кинжалом, и, пропев что-то на непонятном языке, резко бросает их вниз. Слышится неприятный чавкающий звук, и через насколько мгновений чёрные капли соскальзывают с деревянной скамьи на пол. Генри наблюдает за тем, как они сливаются в лужицу, до тех пор, пока мать не потрясёт его за плечо. Её тонкие изящные пальцы перепачканы красным, и специфический запах крови смешался с ароматом духов. — Чувствуешь силу?! — восклицает она, вплотную приблизив перекошенное не то от восторга, не то от ярости лицо к маленькому детскому личику. От стен, шурша мантиями, отделяются высокие тени маминых «друзей». Отвратительные мутные глаза Залиля пристально смотрят с пепельно-серого вечно больного лица. — Да, мама, — кивает Генри. Ему очень не хочется огорчать матушку, которая, вероятно, специально для него устроила такое впечатляющее представление. Но, на самом деле, в этот момент он ощущает лишь отвращение и дурноту. — Он ничего, ничего не чувствует! — в отчаянии кричит Амбруазина, беспомощно оборачиваясь к немым фигурам, источающим глухое осуждение. Время шло, и мальчика, а впоследствии юношу, всё чаще стали посещать мысли о некой болезни матери. Её признаки проступали всё отчётливее по мере того, как он взрослел. Но, также как в детстве, Генри не желал огорчать женщину, которая подарила ему жизнь. С покорностью ребёнка он участвовал в магических ритуалах, выслушивая часовые молитвы на латыни и греческом, и закрывал глаза на другие её причуды, хоть и не находил в них хоть сколько-нибудь здравого смысла. Случай или коварный расчёт свёл господина Яна Сваммердама с герцогиней де Модрибур, Генри было неизвестно. Но несчастный академик оказался до того покорён её показным смирением и ученостью, что влюбился без памяти и спустя несколько лет едва не покончил с собой от помешательства. Разумеется, он не отказал в просьбе устроить молодого человека в университет и приложил немало сил к его образованию. Генри нравился старик, с благоговением вглядывающийся в навозных жуков и строящий целые системы мироздания на основе тончайших крыльев бабочки. Сваммердам дал Генри свою фамилию и, кажется, даже уверовал в то, что Генри на самом деле был ему сыном, что наводило на мысль о существовании довольно тесной связи между ним и Амбруазиной в прошлом. Генри же, в свою очередь, с благодарностью принимал всё то, что предлагал ему Сваммердам. В его лице он обрёл покровителя и наставника, и, не покривив душой, стал называть отцом после первой же подобной просьбы. Деньги на содержание молодого студента давала мать, а с остальным помогали Ян и его соратники. Жизнь в университете показалась Генри живительным ливнем после засухи. В необъятном мире науки титул не давал ровным счетом никакого преимущества, и молодой человек делал всё, чтобы стать одним из лучших студентов. Испытывая особую тягу к химии и анатомии, он решил связать свою жизнь с медициной, и отец полностью одобрил его выбор. На занятиях в анатомической лаборатории, где вечно стоял удушливый запах спирта и разлагающихся тел, молодой человек упивался собственным превосходством над сокурсниками, многие из которых первое время терялись от столь явных свидетельств смерти. Здесь немалую роль сыграл его опыт жертвоприношений под руководством бесноватой матушки. К слову, с ней в этот период он почти прекратил общение. Амбруазина как будто окончательно разочаровалась в своем отпрыске, признав, что как бы она ни старалась, он не столько не хочет идти её дорогой, сколько попросту не может. Генри Сваммердам был иным. Его мозг начисто отказывался верить в колдовство и ворожбу, делая бессмысленными все попытки сил зла превратить его в преданного слугу, ведь в таких вопросах вера человека имеет огромное значение. Генри жил в Лейдене, вдали от матери и герцога де Модрибура. Много читал и экспериментировал, общался с величайшими учеными своего времени и практиковал медицину. Кроме того, бесконечно жалея о том, что не имеет дворянских привилегий, он начал посещать уроки фехтования наравне с другими студентами. Мэтр Фарси относился снисходительно к желаниям своего ученика, который благодаря упорству и прилежанию, вскоре стал наголову выше тех, кого учиться владеть шпагой обязывало происхождение. Чем в тот период занималась Амбруазина, Генри не интересовался, в основном общаясь с ней посредством писем. По окончании обучения он одолжил у матери денег на поездку по Средиземному морю, ибо его новоиспеченный отец был беден как церковная мышь, а жадный до знаний молодой человек стремился повидать мир за пределами родной провинции и познакомиться с традициями медицины на родине Галена, Авензоара и Авиценны. Путешествуя по странам Востока, Генри уяснил для себя две вещи. Во-первых, мир, сотворённый Создателем и освоенный человеком, куда разнообразнее и удивительнее, чем казалось за стенами университетской библиотеки. И во-вторых, молодой человек категорически не переносил качку. Плавание на корабле стало для него сущей пыткой, и он с нетерпением ждал, когда сможет вернуться во Францию. Однако когда это наконец случилось, привычное чувство свободы и независимости подверглось испытанию. В портовой гостинице Марселя к нему подошёл незнакомый человек и передал срочный наказ герцогини де Модрибур приехать в Десиз, небольшой городок в провинции Ниверне. Каким образом матушка, с которой он позабыл, когда виделся в последний раз, так быстро его нашла, осталось для Генри загадкой. В Десиз его проводили со всевозможной таинственностью. Только тогда он узнал о ранее предпринятом матерью путешествии на американский континент. Амбруазина сидела в глубоком кресле. Она откинула голову на спинку, демонстрируя молочно-белую гладкую шею. Тёплый вечер погрузил комнату в полумрак, и Генри смог разглядеть женщину лишь когда приблизился. Только опыт позволил ему сдержать пораженный вздох. Некогда идеальное лицо сплошь покрывали глубокие уродливые шрамы. Небольшой участок возле уха, казалось, даже был скальпирован. — Кто сделал это с вами, матушка? — спросил Генри, осторожно ощупав израненную плоть. — Де Пейрак, — трагически прошептала она. С трудом подбирая слова, словно каждое из них причиняло ей невыносимую боль, Амбруазина поведала сыну страшную историю, произошедшую с ней в Новом Свете. Жофрей де Пейрак — очень богатый и властолюбивый дворянин, много лет назад сбежавший из Франции, задумал создать на диких просторах Америки собственное королевство, сплотив вокруг себя дикарей и еретиков. Иезуит д'Оржеваль — друг детства Амбруазины, обратился к ней с просьбой о помощи, ибо влияние самозванца и его жены на местное население сеяло смуту и угрожало не только католической церкви, но и безопасности верных долгу вассалов его величества. Герцогиня ввязалась в эту битву, сама не ведая, какой жестокой расправе она подвергнется. Но более всего молодую женщину пугало обещание графа отомстить и ей и отцу д'Оржевалю, а смерть её любимого Залиля, принёсшая ей столько горя, служит лишним доказательством серьёзности намерений де Пейрака убрать со своего пути всех неугодных ему людей. В тусклом свете ночника опухшие веки Амбруазины на осунувшемся, израненном лице придавали ей вид несчастного, всеми покинутого ребенка. Беспомощность, с которой она смотрела в пыльное зеркало, пытаясь тонкими, полупрозрачными руками прикрыть страшные следы своего поражения, заставляла сердце Генри сжиматься от жалости, а имя Пейраков врезалось в его память стальным кинжалом ненависти. Нет, он не был склонен идеализировать свою мать. Но расправа над женщиной без суда и следствия ставила под сомнение благородство и непогрешимость тех, кому противопоставляла себя Амбруазина. Многие месяцы трудился Сваммердам над всевозможными мазями и бальзамами, которые должны были вернуть герцогине привычный облик. Ему очень помогли снадобья, приобретенные на африканском континенте. И хотя полностью избавиться от шрамов не удалось, природная привлекательность всё же постепенно возвращалась, приумноженная непостижимым блеском в желтоватых глазах. Амбруазина поражала Генри умением в одно мгновение меняться до неузнаваемости. Обольстительная и загадочная с нужными ей мужчинами, она вдруг становилась кроткой, застенчивой и набожной, когда необходимо было растопить сердце какого-нибудь священника или разжалобить сурового слугу закона. Позже она могла прийти в ярость, граничащую с одержимостью, и тогда внешность её искажалась, выпуская сокрытое в душе дьявольское существо. «Болезнь», по мнению Генри, прогрессировала, ведя мать в пропасть безумия. Но молодому врачу не были известны действенные средства борьбы с этим недугом. Вокруг Амбруазины всегда собиралось множество самых разнообразных личностей, как мужчин, так и женщин. Способность притягивать к себе людей, а затем невидимыми чарами навсегда удерживать их в своём подчинении, была словно даром самого сатаны и позволяла госпоже де Модрибур осуществлять самые амбициозные планы. Некоторых из них ждала печальная участь. Николя Пари, на попечении которого герцогиня оставалась, пока приходила в себя после путешествия по Америке, скончался почти сразу же после возвращения Генри в Лейден. Немногим более года проработал молодой человек в аптеке своего названного отца, прежде чем Амбруазина вновь попросила его приехать. Вернее сказать, повелела, ибо она никогда ни о чём не просила тех, кто, по её мнению, были её слугами. Летом 1680 года Генри застал мать в крайне возбуждённом состоянии. К тому времени она уже стала мадам де Горреста — всеми уважаемой женой интенданта провинции Ниверне. Амбруазина в волнении ходила по комнате, обмахиваясь пёстрым веером. — Немедленно отправляйтесь в Прагу! — без предисловий заявила она, едва он появился в распахнутых дверях. — Что я должен буду там делать? — у Генри с годами сложилась привычка не удивляться внезапным взбалмошным прихотям матери. — Там вы сможете убить Жоффрея де Пейрака! Представители благородного семейства, эмигрировавшего в Новый Свет, стали для Амбруазины злейшими врагами. Сваммердам знал, что более всех матушка ненавидела Анжелику де Пейрак, которая, обладала удивительной привлекательностью. Ему так же было известно, что супругов де Пейрак связывают не только узы брака, но многолетняя любовь, ставшая, по-видимому, их слабым местом. Кроме того, они успели наплодить целую кучу детей, каждый из которых был им по-своему дорог. — Когда? Каким образом? И почему именно в Праге? — Генри достал из своей дорожной сумки пузырёк с успокоительным, развёл несколько капель в стакане с водой и протянул его матери. — Слишком много вопросов, — женщина, брезгливо поморщившись, оттолкнула микстуру, — я получила информацию из надёжных источников. Пейрак будет уязвим именно в Праге. Только там и нигде более вам представится шанс одолеть его. Её била крупная дрожь, и она с усилием потерла пальцами висок. Генри едва смог расслышать её тихий скулящий шепот: — Они убьют меня, если только узнают, что я спаслась. Пейраки непременно убьют меня! Я это чувствую… — Надёжный источник — это шарлатанка Ла Вуазен? — Генри сделал несколько шагов вслед за мечущейся из угла в угол матерью и вновь настойчиво протянул ей лекарство. — Нет, мою дорогую Вуазен арестовали. — В самом деле? Я не знал. — Но Ла Филастр* ничуть не уступает ей в точности предсказаний, — Амбруазина наконец сдалась и залпом осушила стакан. — Хрустальный шар ясно показал вас со шпагой в руке и Жоффрея в крови. — Вы уверены? Насколько мне известно, Пейраки сейчас в Америке. — Это же предсказание, а не научный трактат, — взвизгнула женщина. Её полный страха взгляд впился в лицо Генри, пытаясь найти там хоть малую толику понимания. — Что, если вероятный приезд Пейрака также подтверждают торговые партнеры моего мужа? — вскинув подбородок и прищурившись, она как будто бросила вызов его неверию. У Генри возникли смутные ощущения, что мать лукавит, но её мольба и, как ему тогда казалось, неподдельный ужас, пробили-таки броню его рационализма. — Хорошо, я сделаю всё, что вы просите. Лекарство и согласие сына возымели своё действие, и Амбруазина наконец стала дышать ровнее, а с её щёк исчез горячечный румянец. Затем она потребовала от Генри поклясться кровью, что он не покинет столицу Богемии, прежде чем не предпримет попытку нанести благородной фамилии сокрушительный удар. Сваммердам вскрыл острым медицинским ножом кожу на правой ладони и капнул несколько капель на подставленный медальон в форме пентаграммы. Сваммердам резко остановился. Ему вдруг пришла в голову мысль, что муки, которым он в последнее время подвергался, отчасти могли быть следствием того, что он не исполнил до конца своей клятвы. Он действительно дождался в Праге Пейрака. Когда в Богемию запустила свои гнилые щупальца коварная чума, Сваммердам, повинуясь долгу, поступил на службу доктора в пражский госпиталь. Несколько соглядатаев из числа особо преданных Амбруазине людей круглосуточно дежурили на всех въездах в город, и выследить Жоффрея не составило для них большого труда. Они же должны были ликвидировать охрану графа, когда представится удобный случай. К сожалению, Генри не мог позволить себе такую роскошь, как дуэль по всем правилам высшего общества, ибо де Пейрак в его представлении вряд ли бы согласился рисковать своей жизнью в драке с бастардом. Но прогулка графа поздним вечером в сопровождении всего одного охранника стала прекрасной возможностью разобраться с ним один на один. Ещё скорее, чем можно было ожидать, Генри осознал, что при всех его талантах в фехтовании, соперник ему не по зубам. Одно дело практиковаться в учебном классе или ставить на место зарвавшихся выскочек в кабаке, и совсем другое — скрестить шпаги с действительно опытным противником. Граф де Пейрак быстро перехватил инициативу в поединке. Он был не только необычайно ловким и в совершенстве владел всеми известными Генри приёмами, но умел грамотно распределять силы. И в то время, когда у Сваммердама уже сбилось дыхание и закололо под ребрами, граф, казалось, только вошёл во вкус боя. Это был урок для молодого человека, который он непременно решил запомнить, если, конечно, ему удастся выжить. Лишь подлое нападение слуг Амбруазины со спины заставило Пейрака оступиться. Генри не успел остановить разящий удар, и лезвие его шпаги задело графа. Отвращение ко всему происходящему накрыло молодого человека удушливой волной. Мало того, что сошедшая с ума женщина, умело манипулируя сыновьей любовью, возбудила в нем ненависть к абсолютно незнакомому человеку, так она ещё и поставила его на один уровень с обычными головорезами. Бунт, давно зревший в душе Генри, достиг своего пика и, плюнув на родительскую волю, он поспешил скрыться, предоставив маминым разбойникам самим завершить начатое. Сваммердам едва успел скинуть пропахший уксусом и чесноком костюм чумного врача, в котором он выполнял свои обязанности лекаря, как к нему ворвался взъерошенный и чересчур возбуждённый человек в атласной, но сильно потрёпанной одежде. Превозмогая одышку, он без приветствия выпалил: — Вы доктор? — Да. С кем имею честь… Но мужчина нетерпеливо перебил его, подхватив под руку и потянув к выходу: — Ах, нет времени на разговоры! Вечно вы, врачи любите задавать вопросы. Знаю я вашего брата! Будете расспрашивать несчастных до тех пор, пока ваша помощь уже и не потребуется! Моё имя маркиз де Виль-д’Авре. Легче вам от этого? Он почти бежал, увлекая Генри за собой через тёмную улицу к городской гостинице. — Боже, какое несчастье! Вы даже представить себе не можете, какой человек вот-вот отправится в мир иной, — причитал он на ходу, — Граф де Пейрак — вот кто! — заявил маркиз, хотя Генри и не думал спрашивать, уже догадавшись кому так срочно понадобились его услуги. — И надо же такому случиться именно сейчас! Я обещал его жене, что буду всячески оберегать его. Она ждёт его в Америке. Ах, что за женщина! И она будет убита горем, если вы немедленно не поможете. Но когда вы его вылечите, учтите это, вы сможете рассчитывать на любое вознаграждение. Это я вам гарантирую! Слово дворянина! Генри почти не слушал де Виль-д’Авре, вспоминая, как глубоко в тело Пейрака вошло лезвие его шпаги, и прикидывая, насколько за прошедшее время раненый успел истечь кровью. Жоффрей оказался на удивление живучим, и его организм восстанавливался с поразительной скоростью. Тем временем Генри одолевали сомнения. Де Пейрак не производил впечатление мстительного изувера, каким так старательно изображала его Амбруазина. Маркиз де Виль-д’Авре и ещё несколько знакомых графа отзывались с величайшим уважением об этом незаурядном человеке. Но всё же ставить под угрозу жизнь и спокойствие матери в Канаде Генри не собирался. Напросившись в малоприятное путешествие по Атлантике, молодой человек решил, что будет нелишним узнать поподробнее о членах семьи де Пейрак. Кроме того, он с нетерпением ожидал встречи с Амбруазиной. Ему как никогда хотелось о многом у неё спросить. Тогда он ещё не знал, что в мире живых никто не сможет ответить на его вопросы. Тропинка, по которой он шёл, петляя, круто уходила к песчаной отмели. Это место напоминало своеобразный котлован. С трех сторон его загораживали почти отвесные скалы, с четвёртой — набегали с шипением волны. Вероятно, эта теряющаяся в высокой траве утоптанная неизвестно кем дорожка была единственным возможным спуском. Осторожно переходя от одного каменистого уступа к другому, Генри оказался внизу. Немного постояв с опущенной головой, он резко повернулся. — Кантор де Пейрак! Я знаю, что ты здесь, — громко сказал он в пустоту. Скалы вокруг не были достаточно высоки, чтобы породить эхо, тем не менее они усиливали звуки. Сваммердам отдал своему врагу должное: сколько он ни всматривался в окружающий безмолвный пейзаж, ему не удавалось заметить чьё-либо присутствие. Казалось, Генри был абсолютно один на пустынном берегу. — Вы хотели меня видеть, месье? — раздалось внезапно у него из-за спины. Кантор рассматривал его, немного склонив голову. Однако его расслабленная, на первый взгляд, поза была иллюзией. Правая рука Пейрака уверенно сжимала позолоченный эфес пристёгнутой к поясу шпаги. — Вы следили за мной, — спокойно произнёс Генри. — Как видно, вы об этом знали, — без тени смущения заметил Кантор. — Очевидно, вы даже готовы пустить в ход оружие, если я дам вам повод. — Безусловно. Кантор не двигался и ничем не выдавал своё напряжение. Это немного злило Генри, но он отодвинул эмоции подальше. В такую минуту действительно необходимо сохранять хладнокровие. — Что ж, в таком случае, не будем откладывать дело в долгий ящик. Я вызываю вас на дуэль, господин де Пейрак. — Я в праве требовать объяснений, — если Кантор и удивился, то не подал виду. Его тон оставался немного скучающим, как при вынужденной беседе с не самым интересным собеседником. — Вы, поступив бесчестно, убили мою мать — Амбруазину де Горреста. Я желаю восстановить справедливость. — Забавно, что именно вы говорите мне о чести, учитывая, что на вашей совести неоднократные покушения на жизнь женщины, которая никоим образом не причинила вам вреда, — не без иронии заметил Пейрак. На это сложно было что-то возразить. Кантор был прав. Неустанные кошмары Генри требовали убийства Анжелики, и однажды он малодушно решил потворствовать им. Всё началось ещё в Праге. Бессонницу и пугающие ночные мороки Сваммердам тогда списал на переутомление и естественное волнение перед встречей с семейным врагом. Но то были лишь призраки настоящих ужасов. Эдакая разминка потусторонних теней перед решительной атакой на его сознание. Их полную силу Генри испытал, когда «Слава Солнца» вышел в океан. Испугать практикующего врача, близко наблюдавшего смерть чуть ли не чаще, чем королевский палач, довольно сложно. День ото дня видения становились всё ярче и конкретнее, постепенно стирая грани между сновидениями и реальностью. Центральной фигурой фантастических действий, разворачивающихся перед мысленным взором Генри, была его мать. Она то жалобно умоляла о мщении, то властно приказывала, но всегда тело Сваммердама покрывалось липким потом, и после возвращения сознания он чувствовал себя полностью разбитым. В сочетании с тошнотой и головокружением от непрекращающейся качки, эти видения едва не толкнули мужчину к самоубийству. Генри начал подозревать у себя душевную болезнь, которая, вероятно, передалась ему по наследству. От своих коллег он не раз слышал, что безумие часто поражает тех, чьи родители имели подобный недуг. Эта мысль принесла некоторое успокоение, вернув происходящее на твёрдую почву знаний, но страдания, увы, не уменьшила. Как итог, он впрыснул отраву в духи, приготовленные в подарок Анжелике — женщине, которую так ненавидела Амбруазина. И в награду получил от слуг ада несколько относительно спокойных ночей. Голос совести молчал: маловероятно, чтобы его поступок принес смерть, а нанести хотя бы небольшой удар по несокрушимой привлекательности той, которая причастна к увечьям его матери, не казалось Генри таким уж чудовищным деянием. В трактире мадам Каррер разговор местных о трагической смерти жены губернатора Квебека расставил всё по своим местам. Чувство невосполнимой утраты и жестокой несправедливости смешались для Генри с ощущением собственного бессилия перед лицом наполнивших жизнь кошмаров. Не нужно было проводить никаких расследований, чтобы понять, кто тот убийца, натравивший своего зверя на женщину. Всё указывало на Кантора де Пейрака и его росомаху. По крайней мере, для Генри это было очевидным. Ему с университетской скамьи было известно, что этот опасный хищник своими зубами мог с лёгкостью прокусить шею и оторвать человеку голову. Кантор не понравился Сваммердаму с первого взгляда. Молодой Пейрак сочетал в себе всё, что ненавидел Генри. За видимым благородством скрывалось подлое нутро убийцы, который, при случае, без раздумий готов поднять руку на женщину и ничуть не страдать о запятнанной чести. Словно недоказуемость содеянного даёт право считать, что преступления не было вовсе. Теперь судьба остальных членов графской фамилии Генри не интересовала, сколько бы призрак матери ни надрывался, убеждая погубить всю семейку. Сваммердам желал не просто мести, но справедливого возмездия. Если в результате дуэли Генри суждено будет погибнуть, по крайней мере, он умрёт, как дворянин, а не на виселице, как безродный разбойник. — Значит, у нас обоих есть повод выяснить отношения, — произнес Генри, немного подумав. — Насколько мне известно, господин де Модрибур не оставил после себя наследников. И, поскольку вы, видимо, являетесь незаконнорожденным, — губы Кантора дрогнули в улыбке, — я имею все основания игнорировать ваш вызов и попросту арестовать вас. Удар был в самое сердце, но Генри подготовился к этому. Молниеносным движением он выхватил из-под плаща пистолет и выстрелил в заросли дикого вереска. Кантор рванулся туда, но было поздно. Пушистый зверёк, оскалив в предсмертной гримасе острые зубы, лежал на влажном от крови песке. — У меня нет доверия к вашему секунданту, — просто пояснил Генри, наслаждаясь произведённым эффектом. Яростный, полный боли и ненависти взгляд Пейрака стал целебным бальзамом для его самолюбия, — придётся в этот раз обойтись без вашего милого помощника. И драться вам предстоит не с беззащитной женщиной, а с вооруженным мужчиной, нравится вам это или нет. Отбросив в сторону разряженный пистолет, Генри прямо посмотрел в окаменевшее лицо своего врага. — Итак, Кантор де Пейрак, если вы откажетесь ответить на мой вызов, прикрываясь своей богатой родословной, я буду считать вас не только подлецом, но и трусом. Вместо ответа Кантор скинул плащ и камзол, снял шляпу и, подняв к лицу шпагу, выполнил традиционное приветствие дуэлянтов. Сваммердам проделал то же самое. Изучая друг друга, противники медленно закружили, обмениваясь простыми ударами. Металлический скрежет шпаг, шуршание крупного песка под ногами мужчин и шум прибоя некоторое время были единственными звуками в звенящем от напряжения воздухе. — Вы, вероятно, сполна насладились своим превосходством, расправившись с женщиной. Возможно, вы даже мните себя героем, — Генри знал, что говорить во время поединка — не самая лучшая идея, но ему хотелось вывести Пейрака из себя. Он чувствовал, что Кантора переполняет гнев, и решил довести его до исступления. — Ваша мать была демоном во плоти. Я убил чудовище. — Неужели вашей семье оказалось недостаточно того ужаса и боли, через которые вы заставили её пройти при первой попытке убить? — начался прилив и мужчинам приходилось перекрикивать рокот волн, — Тогда она лишь чудом спаслась! Но, очевидно, страх за свои богатства на этих землях, на которые вы не вполне имеете право, заставил вас желать над ней окончательной расправы! — Вы идиот, месье доктор! И плохо знали свою мать, если безоговорочно поверили ей. Только милость моих родителей, усмиривших толпу, спасла ей жизнь, — лицо Кантора исказилось от презрения, — но Амбруазина не усвоила урока и вновь обратилась против моей семьи, на этот раз направив своё жало на маленькую девочку. — Почему же вы не предали её суду? — Генри сделал быстрый выпад, но Пейрак парировал его, — почему не дали ей шанса защитить себя? — Её изворотливость не знала границ. Однажды она уже избежала правосудия и смогла бы проделать это вновь. Я избавил землю от исчадия ада и не раскаиваюсь! — Кантор стремительно ушёл вправо, изменив направление движения, и Сваммердаму пришлось защищаться несколько раз подряд. — Ничего из того, что вы сказали, не является оправданием, — жёстко ответил Генри, когда подстроился под новый ритм, навязанный соперником, — убийство женщины — а это было именно убийство — вы не сможете этого отрицать, поступок, не достойный дворянина! — Что вы можете знать о таких понятиях, как честь и благородство? Вы — бастард, не гнушающийся использованием ядов! Генри в последнюю секунду отскочил в сторону, избежав укола в грудь. — По крайней мере, то, что настоящий мужчина должен быть готов ответить за свои деяния! Сваммердам развернулся, перенес вес тела вперед и нанёс быстрый рубящий удар. Пейрак не успел полностью уклониться, и его левое предплечье полоснуло острое лезвие. Неожиданное ранение не заставило его сбавить темп, но всё же рукав белоснежной батистовой рубашки начал быстро окрашиваться кровью. Дуэль продолжалась…

***

Лошадь хрипела, с трудом поднимаясь галопом на открытую всем ветрам возвышенность, и Анжелика безжалостно терзала её бока каблуками. Серо-голубая полоса океана то скрывалась за скалами, то вновь заполняла мир до краёв бурлящим игристым вином Посейдона. Береговая линия была сплошь изрезана заливами и бухтами с огромными, чёрными от влаги валунами, выступающими на фоне бледного неба блестящими обелисками. Чем дальше они удалялись от Голдсборо, тем сильнее тревога сжимала сердце Анжелики. Сколько прошло времени с тех пор, как Кантор отправился в погоню за Сваммердамом? Не устроил ли лицемерный убийца подлую западню? Сумеет ли сын вновь противостоять коварному врагу? Жоффрей находился уже на вершине и, встав в стременах, обводил внимательным взглядом раскинувшуюся внизу долину. Дождавшись, когда Анжелика поравняется с ним, он указал в сторону обмелевшего шельфа, окруженного скалами. Там друг напротив друга кружили в замысловатом танце две серые фигуры. Едва ли Кантор и Генри в пылу сражения могли заметить приближение супругов де Пейрак. На краю утёса всадники спешились. Ехать верхом дальше было опасно. Для лошадей тропинка была слишком извилистой и узкой. Кусты можжевельника, оплетающие изогнутыми тонкими ветками обнажившуюся горную породу, надёжно укрыли Жоффрея и Анжелику от посторонних глаз, зато для них картина развернувшегося на пляже боя была видна, как на ладони. Приливные волны одна за другой отвоёвывали у суши дюймы галечного пляжа. Не пройдет и трёх часов, как эта маленькая отмель полностью уйдёт под воду, скрывая все следы происходящей драмы. Но пока солёные брызги только слегка намочили голенища кожаных сапог сражавшихся внизу мужчин. Их лица блестели от пота. Волосы Сваммердама, обычно гладко зачёсанные назад, растрепались, и несколько прядей прилипло к влажному лбу. На его бледных скулах играли желваки, и рот кривился в гримасе ненависти. Кантор также выглядел не лучшим образом. В его тяжёлом дыхании, подрагивающих мышцах ног и плотно сжатых губ чувствовалась неимоверная усталость. Но страшнее всего было то, что младший Пейрак был ранен. Левый рукав его рубашки стал тёмно-багровым от крови. Анжелика, не задумываясь выхватила пистолет и взвела курок. С такого расстояния она без сомнения смогла бы поразить Генри, не рискуя задеть сына. Но Жоффрей неожиданно перехватил её руку и, с силой сжав запястье, заставил опустить оружие. — Я не промахнусь! — она попыталась перекричать рокот морских волн. — Нет! Мы не имеем права вмешиваться! — твёрдо возразил Жоффрей. — Это дуэль. Кантор принял вызов. Но в такую минуту понятие дворянской чести мало волновало Анжелику. — Взгляните, он ранен! Наш сын истекает кровью! И этот негодяй может убить его! — Кантор де Пейрак — мужчина и дворянин. Вы же знаете, что для нас смерть лучше, чем бесчестие. — Но нельзя же просто стоять и смотреть! Ведь он погибнет! Анжеликой завладело отчаяние. Природный материнский инстинкт толкал её вниз, к сыну, но стальные объятия Жоффрея не позволяли ей сдвинуться с места. Кантор оступился и лишь чудом удержал равновесие. Женский крик перешёл в рыдания, сливаясь с шумом прибоя и уносимый прочь ветром. Анжелика обессилила и безвольно повисла на руках мужа. Теперь он удерживал её не столько от необдуманного поступка, сколько от падения. Ставшее почти безнадёжным положение Кантора Жоффрей понимал лучше Анжелики. Он видел, как по каплям утекают в песок остатки сил молодого человека. Сын больше не атаковал. Превозмогая боль и усталость, он защищался, медленно отступая к скалам. Кантор был превосходным фехтовальщиком, но всё же не таким умелым, как Флоримон. К тому же, с юности, проведённой на пиратском корабле, он увереннее владел саблей, чем рапирой. Ранение, пусть даже не слишком серьёзное, постепенно подтачивало его силы, и Кантор - Жоффрей отметил это опытным взглядом - находился на пределе своих возможностей. Правда, и в движениях Сваммердама отчетливо чувствовалась усталость. Он то и дело запинался о небольшие торчащие из земли камни. Если бы Кантору удалось провести хотя бы одну успешную атаку… Однако этого не произошло. Внезапно Генри перебросил шпагу в левую руку, и стремительный выпад настиг молодого Пейрака. Жоффрей узнал этот приём. Зимним вечером в Праге он был ранен точно таким же образом. Граф тогда сумел в последний момент отклониться в сторону, поэтому удар был нанесен вскользь. Кантор не успел. Клинок глубоко вошёл ему в живот прямо под солнечное сплетение. Сваммердам, тяжело дыша, выпрямился и опустил шпагу. Кантор медленно осел на землю, но его побелевшие пальцы по-прежнему крепко сжимали сияющий эфес с фамильным гербом. Последним движением он выкинул вперёд руку. Генри даже не понял, что произошло. Он пошатнулся и упал на песок, так и не переставая торжествующе улыбаться. В его груди покачивалась шпага де Пейрака. Оба дуэлянта лежали рядом, и в распахнутых глазах Сваммердама отражалось серое небо.