Кто ты?

Жоффрей сидел в глубоком кресле и изучал рукопись Яна Сваммердама, осторожно переворачивая пожелтевшие листы, стопкой лежавшие на коленях. – Я уже отправил письмо в Гарвард и, думаю, мне удастся издать сочинения этого, без сомнения, одарённого ученого, – произнес он, а потом добавил с легкой усмешкой. – Мне импонируют люди подобного склада. Я далеко не во всем согласен с его выводами относительно устройства бытия, но безмерно сожалею, что не имею возможности это с ним обсудить. Знаете ли, любовь моя, величайшая печаль учёного состоит в том, что его наиболее блестящие беседы — это диалоги с тенями умерших. Анжелика не продолжила разговор. Вид этих бумаг, имеющих пусть даже косвенное отношение к Дьяволице, будил в ней иррациональный страх. Она стояла у окна, и её мысли текли, подобно реке, в тихих водах которой отражаются и небеса, и земля. Последние недели дались ей нелегко. Еще свежи были в памяти те страшные дни, когда жизнь Кантора висела на волоске. Разоблачение Сваммердама, его родство с Амбруазиной, затем разговор с Мари-Анж и бессилие перед её намерением уйти, – могло ли случиться еще что-то, что в очередной раз перевернуло бы привычный мир с ног на голову? «Как причудливы и непостижимы пути Провидения, – размышляла она, – и как извилисты тропы человеческой судьбы. Не являются ли наши привязанности лишь отражением Божественного замысла? Разве не во имя этого высшего совершенства Творец привёл меня к Жоффрею? А Колен навсегда остался дорог моему сердцу – как верный хранитель воспоминаний, которые я бережно лелею». – Что вы думаете о том, что Колен решил связать себя узами брака с дочерью индейского вождя? – задала Анжелика вопрос, после некоторых колебаний решившись обсудить эту новость с мужем. – Уж не ревнуете ли вы, душа моя? – на секунду оторвавшись от бумаг, Жоффрей бросил на жену насмешливый взгляд. – Иногда мы ничто так ревностно не охраняем, как собственные отвергнутые привязанности. Анжелика фыркнула и, подойдя к креслу, в котором сидел муж, обняла его сзади за шею, прижавшись щекой к его густым волосам. – Вы прекрасно знаете, кто тот единственный мужчина, который может заставить меня потерять голову от ревности. Но я спрашиваю о другом: вы считаете, что эта индианка – подходящая партия для него? Мало привыкшая анализировать свои эмоции и чувства, Анжелика и сама не могла до конца разобраться, как относится к этому известию. Она вспомнила то волнение, которое когда-то вызывал в ней Колен, и сейчас оно казалось ей далёким отголоском бури, давно отгремевшей за горизонтом. «И всё же я тревожусь, узнав о его намерении жениться, – признавалась она себе. – Не оттого ли, что привыкла считать его чувство ко мне неизменной константой в изменчивом мире? Словно вместе с ним уходит и часть моего прошлого. Его присутствие и забота стали настолько привычными, как и его любовь... Но разве справедливо лишать его возможности найти свой путь к счастью, к благословению супружества? Ведь искренняя привязанность требует желать счастья другому, даже когда это счастье не включает нас самих». Анжелика сознавала, что слишком эгоистично с ее стороны было бы требовать от Колена всю жизнь играть роль Рыцаря, безнадежно влюбленного в замужнюю Прекрасную даму, и ее давно посещали мысли о том, что ему пора устроить собственную судьбу. Она знала о том, что у него были увлечения и даже постоянная любовница, и успокаивала себя тем, что этого достаточно. И вдруг это известие о женитьбе, да еще на ком – на индианке, которая ему в дочери годится! Анжелика видела ее мельком – тоненькая, худенькая, почти ребенок. Неужели Колен так влюбился? – Конечно, если бы Колен женился на дочери Горреста, это был бы куда более выгодный союз, но... – усмехнулся Жоффрей, и, взглянув в озабоченное лицо жены, серьезно добавил, – Но разве не в этом состоит особое искусство жизни – находить гармонию в различиях? Мне кажется, Патюрель никогда не был склонен к импульсивным поступкам, и, если он принял такое серьезное решение, значит готов к тому, чтобы обрести свой домашний очаг и, возможно, детей. Даже самые отпетые авантюристы в его возрасте начинают задумываться о наследниках. Есть нечто трогательное в том, как человек, испытавший горечь неразделённой любви, наконец открывает своё сердце для нового чувства. – А что касается того, что она индианка – в здешних краях такие союзы никого не удивляют. Посмотрите на Сен-Кастина – кстати, он, кажется, женат на ее сестре. Возможно, – добавил он задумчиво, – настоящее счастье можно обрести лишь там, где не ищешь его намеренно. Небо стремительно темнело, и Пейрак отложил рукопись Сваммердама на низенький колченогий столик, поверх брошенных там разноцветных лент, вероятно, принадлежавших Глориандре. Пару минут он любовался точеным профилем жены на фоне серого прямоугольника окна. Она глубоко задумалась, очевидно, продолжая мысленный диалог сама с собой. Жоффрей дотянулся до её руки и притянул к себе на колени.

***

Свадьба губернатора, обещавшая стать настоящим событием не только для Голдсборо, но и для всего населения Мэна, была запланирована на середину августа. Месяц желтых цветов и падающих звёзд имел для индейцев особое значение. От того, сколько даров принесут им духи земли и воды, зависело не поразит ли племя голод, когда поля покроются снегом, и рыба уйдет на глубину. Брак же, заключенный, когда спелые зерна маиса наклоняют до земли гибкие колосья, обещал мужчине богатство и процветание, а дети, зачатые под песни цикад, согласно преданиям, рождались здоровыми и сильными. Уже в июле в порт начали стягиваться гости со всего побережья и из глубины лесов. По высушенным солнцем пыльным дорогам въезжали на скрипучих телегах рабочие. На огрубевших бородатых лицах рудокопов Со-Барре, Круассан и Фарли светились радостные улыбки, когда они попадали в цветущий шумный город, где вместо грохота разламываемой породы слух ласкали пения птиц и звонкие голоса детей. А ближе к началу праздника из Квебека в порт Голдсборо неожиданно прибыло судно с жителями Вапассу, которых все-таки отпустили из плена, в котором их продержали долгие месяцы в тщетной надежде уговорить перейти в «правильную» веру. Милостивому разрешению губернатора немало поспособствовала личная просьба матери Буржуа, настоятельницы пансиона Богоматери в Виль-Мари. Из устья Пенобскота плавно выплывали вереницы каноэ. На них с многочисленных островов прибывали индейские вожди со своими приближенными. Их блестящие от медвежьего жира точеные тела горделиво возвышались над расписными бортами, а традиционные роучи из перьев, венчающие их головы, поражали своим великолепием. Индейцев в Голдсборо этим летом собралось столько, что их шалаши и типи образовали вокруг города своеобразный лагерь, и со стороны могло показаться, что европейские колонисты находятся в осаде. Чопорные, слегка высокомерные англичане из Шамплена и те не смогли устоять перед соблазном своими глазами увидеть, что опять затеяли эти французы. Тем более, каждый из них получил именное приглашение, подписанное не только губернатором, но и фактическим хозяином Голдсборо – графом де Пейраком. Жоффрей взял на себя большую часть забот, связанных с предстоящим торжеством. Тулузский граф, умевший удивлять роскошью светских приёмов, вновь возродился в отважном покорителе диких земель. Казалось, ни одна мелочь не могла от него ускользнуть, начиная от начищенных до блеска пуговиц на форме французских матросов из команды Колена, заканчивая пирамидально выложенными на побережье кучами хвороста для ритуальных индейских костров. Дом губернатора украсили гирляндами из живых цветов. К чертогу будущей семьи принесли три мешка с зернами маиса, фасоли и желудями. Таким образом тарратины выразили уважение к мужу своей принцессы. В индейском представлении маис символизировал благосостояние семьи, фасоль – ограждала дом от злых духов и сглаза, а желуди олицетворяли мужскую силу главы семейства. В качестве главного подарка отцу невесты Колен по совету Жоффрея скупил в округе дюжину молодых лошадей: трех жеребцов и девять кобылок. В день венчания их укрыли алыми попонами с пшеничного цвета кистями и привязали к воткнутым в землю копьям на вершине холма, немного в стороне от накрытых на берегу столов. На фоне ясного неба табун выглядел завораживающе. Глядя на блестящие намытые крупы и заплетенные гривы, Анжелика подумала, что во Франции ни одна из этих лошадей не стоила бы дороже восьмидесяти ливров, но дикий край - не место для племенных скакунов. Обычные выносливые клячи, готовые месить копытами болотистые равнины и тянуть через песчаные отмели тяжёлые повозки, имели здесь куда большую ценность. Тарратины станут первым племенем, имеющим в своем распоряжении столько лошадиных голов, и это, несомненно, поднимет их статус. Наступил превосходный день на исходе лета, когда зной сменяется ласковым теплом постепенно остывающей земли. Выйдя с первыми лучами солнца на городскую улицу, Анжелика потерялась в бесконечном море цветов, которые жители Мэна охапками несли к храму святого Христофора, чтобы выстлать ими путь молодых. Возле причала с рыбацкими лодками, из которых загорелые матросы выгружали сети, полные крупной серебристой трески, дорогу ей преградил незнакомый мужчина. Он был одет в роскошный зеленый камзол с золотой оторочкой и крупными пуговицами, инкрустированными бриллиантами. Могучий торс загородил половину неба, и Анжелика вгляделась в гладкое улыбающееся ей лицо, пытаясь вспомнить, где могла видеть эти пронзительные голубые глаза. – Чудесный денек, и наконец-то никакого тумана! Анжелика вздрогнула от звука знакомого голоса и наконец поняла, кто перед ней. Это был Колен! – О! Я не узнала тебя, – она рассмеялась и, подойдя ближе, провела рукой по гладкой щеке великана. Без бороды он выглядел моложе. Оказалось, что на его подбородке есть едва заметная ямочка, а губы имеют красивые чувственные очертания. – Да я и сам себя не узнаю, – пошутил Патюрель, но было видно, что он сильно взволнован. Графиня де Пейрак взяла его под руку, и они медленно пошли вдоль берега. Прохладный ветерок приятно холодил обнаженные плечи Анжелики, а солнце, не прикрытое сегодня шалью облаков, заставляло жмуриться. Несколько минут протекли в молчании. Но оно не было тягостным, скорее умиротворяющим. Каждый думал о своём и в то же время оба чувствовали, что рядом по-настоящему близкий и всё понимающий человек. Слова были не нужны. Общее прошлое осталось позади, подобно сказке из детства. Её подробности стерлись со временем, но вот след, оставленный ею в душе, сохранится до конца дней. – Ты счастлив, Колен? – спросила Анжелика, когда они подошли к оврагу, за которым начинался заливной луг, прилегающий к церкви святого Христофора. Восходящее солнце осветило сочную зеленую траву у выкрашенных голубой краской стен, и сияющий крест расплывался слепящим пятном в лазурном небе. Там, возле входа Анжелику уже ждал Жоффрей, а Колена – новая жизнь. – Пожалуй, – ответил он, и, подмигнув, добавил, – почти также, как и тогда, когда увидел христианского всадника, положившего конец нашим скитаниям. – Ты ее любишь? – откровенно спросила Анжелика и внимательно вгляделась в добродушное и немного непривычное из-за отсутствующей бороды лицо великана. – Не знаю, – просто ответил Колен после долгого молчания, – но она очень любит меня… Анжелика резко притянула к себе Колена и крепко обняла. – Я уверена, что ты будешь прекрасным отцом. Несмотря на то, что молитвенные скамьи из церковной залы убрали, места внутри для всех желающих все-таки не хватило, и возле входа собралась пестрая людская толпа: разукрашенные глиной индейцы и покрытые бронзовым загаром колонисты, дети в тонких льняных нарядах, возбужденно перешептывающиеся в предвкушении чего-то необыкновенного, и строгие женщины в накрахмаленных чепцах и приколотых в честь торжества кружевных воротниках. Куасси-Ба проводил Анжелику к её месту, и она оказалась слева от алтаря. Шарль-Анри ухватил Анжелику за руку и, запрокинув кудрявую голову, бросил на неё тревожный взгляд широко распахнутыми глазами. Она ободряюще улыбнулась ему. Позади стоял Жоффрей, положив правую ладонь на плечо Онорине. По такому случаю девочка согласилась надеть светло-голубое платье и заколоть огненные волосы шпильками с алмазными цветами. Её здоровье заметно улучшилось с тех пор, как Анжелика, отбросив предрассудки, начала применять глазные капли Сваммердама и мазь на основе мумиё, найденного в его вещах. Онорина больше не щурилась, а от перенесённой оспы осталось всего несколько особенно глубоких ямок на скулах. Близнецы удобно устроились на руках испанцев из свиты Пейраков. Двое рослых загорелых мужчин в блестящих доспехах держали малышей, точно хрупкие фарфоровые куклы: крепко, но бережно. А те, в свою очередь, преисполненные важностью возложенной на них миссии, сжимали в руках корзинки с лепестками шиповника, чтобы первыми подкинуть их над головами молодых, когда церемония у алтаря закончится. Колен появился в храме чуть позже. Ему пришлось преодолеть вереницу почтительных поклонов, приветственных кивков и с десяток дружественных похлопываний по плечу. Находясь уже несколько лет на высокой должности, Патюрель не утратил связь с простыми людьми, что, по мнению Анжелики, только шло на пользу, сохраняя между ним и его подчиненными доверительные отношения, а подчас и крепкую дружбу. Наконец он подошел к алтарю и поцеловал перстень на протянутой руке отца Солье. Деланно расслабленная поза со сложенными на груди руками и немного рассеянная улыбка не смогли ввести Анжелику в заблуждение. Она могла поклясться, что в эту минуту сердце великана колотится чаще, чем на арене с дикими львами, куда его бросил Мулай Исмаил в наказание за непокорность. Прежде Анжелика видела невесту Колена лишь мельком. Поэтому сейчас графиня де Пейрак особенно нетерпеливо вглядывалась в раскрытые настежь двери, где с минуты на минуту должна была появиться та, которая заставила короля рабов Мекнеса и необузданного пирата Золотую Бороду расстаться со своей свободой. Громкие возгласы индейцев, которые легко можно было перепутать с боевыми кличами, заглушили перешёптывания белых. Принцесса племени тарратинов, ведомая под руку своим отцом – Матеконандо, появилась в слепящем солнечном луче, как дивная птица, рождённая в огненном горниле. Выбеленная оленья шкура, из которой было сшито узкое платье, переливалась жемчужным цветом, а закрепленный на шее плащ образовывал сзади длинный шлейф. Когда она подняла тонкую, гибкую, как лоза руку, бахрома на рукаве распрямилась, подобно оперению крыла. Таррантина едва доставала макушкой до локтя Колена, но это, похоже, нисколько ей не мешало чувствовать себя хозяйкой положения. Она окинула присутствующих надменным взглядом, на несколько секунд задержав внимание на графине де Пейрак. Быть может, это была лишь игра света и тени на смуглом лице, но Анжелике показалось, что в раскосых глазах промелькнула ненависть. Тем разительнее всё в них переменилось, когда Колен вышел вперёд и протянул ей руку. Как стремительно светлеет небо после ливня, как распускаются на заре закрытые бутоны мака, также просияла принцесса, будущая мадам Патюрель. И пока отец Солье читал проповедь, обращаясь к собравшимся с высоты своей кафедры, Таррантина смотрела только на лицо возлюбленного, точно это его полный страданий путь описывало святое писание, и слова священника, тающие в благословляющей тишине, имели отношение к ним одним. Анжелика попыталась достать из глубины памяти то время, когда юная мадемуазель де Сансе стала графиней де Пейрак: как пели соловьи в тот день? Как благоухали фиалки? Как цветные стеклышки витражей слепили разноцветными вспышками гостей? Но увы, тогда страх перед будущим настолько застилал ей глаза, что в сознании сохранились лишь обрывочные картинки: тёплая ладонь мужа, букет ароматных цветов и огромная стрельчатая арка кафедрального собора Тулузы, за которой она видела ярко-голубое небо. Как давно это было! Сколь трудным оказался их с Жоффреем путь, начавшийся тогда под сенью святой обители. Будет ли союз, заключенный в этой маленькой церквушке на дикой земле в окружении индейцев и трапперов, столь же прочным перед лицом грядущих испытаний? – Да здравствуют месье и мадам Патюрель! – громкий крик Глориандры вернул Анжелику к действительности. Дождь из нежных цветочных лепестков посыпался под ноги Колену и Таррантине, и приветственный возглас подхватили на разных языках и наречиях десятки людей. Когда новоиспеченные супруги вышли на улицу, держась за руки, две индейские женщины завернули каждого из них в тёмно-синее одеяло – символ их прежней жизни. И в таком виде они шли довольно долго, до самого причала, где уже взвились в небо два огромных костра. Накануне свадьбы Жоффрей вкратце рассказал Анжелике обо всех нюансах предстоящей церемонии. И она не раз мысленно благодарила его за это, когда от стремительно меняющейся обстановки у неё голова шла кругом, и желание расхохотаться сменяло щемящее чувство восторга и символичности происходящего. Таррантина и Колен встали, повернувшись на восток – туда, где белели барашки волн, омывающих каменистую гряду, клином прорубившую бухту. Слева их лица обжигало беспощадное августовское солнце. Справа шипели и трещали индейские костры. И так же, как ранее в храме, они, окруженные толпой, казалось, были наедине друг с другом и кружащими в небе птицами. – Бог да ниспошлет благодати детям своим! – теперь эти слова прозвучали из уст Матеконандо. Старый индеец воздел руки к небу и закатил глаза. Его пергаментное лицо стало неподвижным, шевелились лишь губы, произносившие эту фразу на пяти наречиях племен Америки. В это время дети, присутствовавшие на церемонии, взялись за руки, образовав большой круг. Молодожёны с поклоном приняли благословение и под ритмичный звук барабанов начали ритуал, называемый «семь шагов». Обходя костры слева направо, они останавливались через каждые семь ударов и в наступившей тишине давали друг другу клятвы: – Я всегда буду защищать тебя. – Я буду хранить тепло очага для тебя. – Я сотру твои слёзы, если заплачешь. – Я вылечу твои раны, если заболеешь. – Я не предам. – Я не обижу. – Я отдаю свою жизнь в руки твои. Матеконандо и Жоффрей взяли факелы и с их помощью соединили два костра в один. Он был выше и мощнее. Толстые бревна, из которых он был сложен, затрещали, мгновенно сделавшись алыми от жара. По толпе индейцев прокатился благоговейный вздох. – Чем ярче общий костер, тем крепче будет союз, – шепнул де Виль-д'Авре Анжелике на ухо. Она вздрогнула, не заметив, как он оказался рядом. – Полагаю, тут не обошлось без фокусов вашего мужа. В природе дерево так быстро не загорается. Дальнейшие события больше напоминали сон, когда картинки мелькают настолько быстро, что порой не удается запечатлеть их в памяти. Распитие разбавленного рома из одной на всех чаши, которую передавали по кругу под те же гулкие звуки индейских барабанов, танцы босиком по раскаленному на солнце песку, запах маисовых лепешек и солёной рыбы… С Колена и Тины наконец сняли синие одеяла и бросили их в костер как символ навсегда покинувшей их прошлой жизни, а вместо них накинули на плечи белые пледы – знак чистоты и возрождения. Подарки молодоженам наполнили три огромных корабельных сундука. Бывшие ларошельцы с присущей им практичностью в качестве символических подношений выбирали домашнюю утварь: горшки, кувшины, вазы и расписанные вручную тарелки. Индейцы несли луки и освежеванные шкуры убитых накануне животных, от которых всё еще пахло кровью. А моряки – трофеи, добытые ими когда-то в морских сражениях. Всего этого в доме губернатора Голдсборо и без того было в избытке, но, отдавая дань традициям, Колен принимал дары с благодарностью, всякий раз прикладывая руку к груди и слегка наклоняя голову. Пир продолжался весь день, но даже когда на Голдсборо опустились сумерки, столы по-прежнему ломились от приготовленных кушаний. Длинные скамейки по большей части пустовали: по примеру дикарей, многие белые ели, усевшись прямо на песок. От этого казалось, что все присутствующие – одна большая дружная семья. И уже никто не боялся показаться глупым и смешным. Де Виль-д'Авре взгромоздился на перевернутую бочку и взмахнул глиняной кружкой. Несколько красных винных капель растеклись на белых кружевных отворотах его костюма. Он начал произносить длинный витиеватый тост, искусно вплетая во французскую речь индейские словечки, вызывая этим бурный хохот краснокожих слушателей. Воспользовавшись моментом, когда внимание всех присутствующих оказалось сосредоточено на изрядно повеселевшем маркизе, Анжелика приблизилась к принцессе и протянула на вытянутых руках драгоценное колье. Выполненные из чистого золота тончайшие лепестки обнимали крупные изумруды. Это украшение она выбрала сама, и оно могло бы поразить своей красотой и изяществом даже искушенных европейских жеманниц. Однако лицо Таррантины, когда она опустила взгляд на ожерелье, было напряженным. И вновь графиня де Пейрак почувствовала пробежавший по спине холодок: маленькие черные глаза вцепились в неё с явной недоброжелательностью. – Я лишь хотела пожелать вам счастья, – Анжелика обезоруживающе улыбнулась. – Храните вашу любовь долгие годы. Несколько секунд принцесса смотрела в глаза Анжелике, не шевелясь, а после прошипела ей на ухо: – Я не отдам его тебе, Кава! Я дам ему столько счастья, что он совсем позабудет о тебе в моих объятиях, и поймет что ни одна женщина не сравнится со мной, с моей заботой и любовью. Колен не мог слышать их разговор, он стоял к ним спиной, и как раз в этот момент его плечи затряслись от смеха: де Виль-д'Авре, грациозно спрыгнув с импровизированной трибуны, оказался в объятиях тетушки Анны. – Мой муж – Текондерога. С Коленом мы останемся друзьями. Тебе нечего бояться, – Анжелике показалась бы смешной ревность этой девочки, если бы не чистая незамутненная ненависть, сверкавшая в ее глазах. Тина приняла подарок, не глядя положив его на сундук с другими безделушками, и удалилась молча. – А у маленькой кошечки, оказывается, острые зубки! – шепнула Полька Анжелике на ухо. Волосы у нее растрепались, а щеки были раскрашены глиной. Только что она лихо отплясывала народный индейский танец так, словно знала его с детства, и её насыщенное алкогольными парами дыхание было частым и прерывистым. – Кажется, у меня стало на одного врага больше, – грустно заметила Анжелика. – Брось! В ближайшее время ей точно будет не до тебя! Таррантина подбежала к Колену, и он, покружив её, под ободряющие крики повёл к их общему теперь дому. Супругов провожали на их первую брачную ночь. Анжелика не смогла сдержать смешок от того, что Патюрель выглядел при этом намного более смущенным, чем Тина, хотя и старался отвечать шутками на далеко не всегда приличные пожелания. – Что не говорите, а мне по-женски хотелось бы пожелать удачи этой девочке, – сказала вдруг Полька, – наш губернатор все-таки очень крупный мужчина. – Индейские женщины куда выносливее, чем кажутся, – заметил Жоффрей. Он появился в сопровождении слегка пошатывающегося маркиза и приобнял Анжелику. – Выносливость выносливостью, но у всего же есть предел! – возразила Полька. Де Виль-д'Авре хихикнул, а Жоффрей громко расхохотался. Анжелика, до которой дошёл скрытый подтекст этих слов, почувствовала, что краснеет. Так вчетвером они наблюдали, как медленно удаляются фигуры Колена и Тины: великана и его маленькой принцессы. Издалека донесся гитарный перебор, и ветер донес до них сильный голос Кантора, певшего красивую балладу вслед супругам Патюрель. Когда песня стихла, загрохотали заготовленные заранее фейерверки человека грома, и красно-оранжевые цветы распустились на черном небосводе. – Когда-нибудь этот клочок земли, ставший домом для стольких народов, превратится в поле чудовищной битвы всех со всеми, – Анжелика не поверила своим ушам, услышав столь зловещее предсказание из уст вечно такого беспечного маркиза. И, возможно, от того, что это произнес именно он: никогда не унывающий де Виль-д'Авре, оно показалось ей сродни предвидению. – Не при нашей жизни, друг мой, – серьезно ответил граф де Пейрак, – не при нашей жизни!

***

В самом сердце Мэна, где непроглядные чащи скрывают забытые богами тайны, существуют места, куда не ступала нога белого человека. Заповедная тропа, известная лишь индейским шаманам, вьется подобно змею-искусителю — то исчезает в густом подлеске, оставляя путника наедине с шепчущими голосами нечисти, то внезапно проявляется на дне высохшего русла ручья, где среди обточенных водой камней мерещатся лики давно умерших. Порой она спирально закручивается вокруг обугленного грозой дряхлого дуба — древнего стража потаенных знаний, чьи узловатые корни, похожие на скрюченные пальцы проклятого колдуна, вывернуты из земли, словно в попытке освободиться от её плена. Путь этот рождает в душе странный трепет, мучительное предвкушение — ужас пополам с наслаждением, подобно тому, как сладострастие граничит с болью. В конце концов тропа исчезает в болоте, и только едва уловимый запах, напоминающий аромат женской кожи, смешанный с гнилью и чем-то неопределимо притягательным, доступный лишь тем, чьи чувства обострены близостью к природе, помогает не потерять её в чавкающем месиве из осоки и изумрудной тины. Следуя этому манящему зову, можно выйти к круглой, как блюдце, поляне. В окружении двенадцати сосен, чьи вершины упираются в звёздный купол неподвижного неба, словно колонны таинственного храма, чернеет плоский камень — алтарь для подношений тем, чьи имена нельзя произносить вслух. В полном безмолвии, нарушаемом лишь пульсацией крови в висках, можно услышать, как камень этот дышит теплом давно угасших жертвенных огней. Раз в двадцать лет, когда Юпитер в своем величии соединяется со зловещим Сатурном, над спящими кронами деревьев поднимается кровавая луна, похожая на глаз чудовища, пробудившегося от векового сна. Тогда завеса, отделяющая мир живых от царства теней, истончается до прозрачности. Индейские шаманы используют это время, чтобы, балансируя на грани безумия, заглянуть по ту сторону реальности и прочесть знаки Вселенной, начертанные на полотне вечности. В одну из таких ночей из молочной пелены тумана, стелющегося по земле, подобно саванам призраков, появились три размытых силуэта. Шорох сухой листвы под их ногами сливался со свистом ветра в кронах деревьев. Выйдя на лесную поляну, двое очутились среди мощных стволов сосен-великанов, чья кора в свете луны казалась покрытой письменами на неизвестном языке. Было жутко в этом ночном мраке среди стонущих деревьев и ухающей где-то неподалёку совы. Молодая девушка появилась из темноты первой. Её кожа была намного светлее, чем у любого индейца, и золотистые волосы красивыми волнами падали на обнажённые плечи. Одета она была в традиционное для абенаков короткое платье из выделанной кожи и мокасины, расшитые бисером и ракушками, которые при каждом шаге издавали тихий мелодичный звон. Лоб девушки пересекала лента с воткнутыми в неё двумя орлиными перьями, колеблющимися при малейшем движении воздуха, словно они были живыми. Мужчина, которого она тянула за руку, подобно Орфею, ведущему Эвридику из царства мертвых, выглядел изможденным и больным. Белая кожа туго обтягивала выпирающие скулы, придавая лицу сходство с черепом, покрытым тонким слоем воска. Глаза его, глубоко запавшие в глазницы, горели лихорадочным блеском человека, стоящего на пороге безумия или просветления. Вытянутая худая фигура, облаченная в длинный плащ, слегка покачивалась. Человек словно не был уверен в том, что делает, и готов был в любой момент развернуться и уйти, но сзади в спину его подталкивала сухая костлявая рука старухи. Индианка с седыми косами, похожими на змей Медузы Горгоны, и таким количеством морщин, что узкие глаза и тонкие губы терялись в их густой сети, похожей на паутину, сотканную временем, ступила в круг лунного света последней. Мужчина присел на самый краешек камня, чувствуя, как холод проникает через одежду в его тело, смешиваясь с жаром, пульсирующим в венах. Он был сильно обеспокоен и явно чувствовал себя не в своей тарелке, подобно человеку, очутившемуся в чужом сне. Когда индианка запрокинула голову и внезапно издала протяжный вой, напоминающий одновременно плач младенца и рычание дикого зверя, он вздрогнул всем телом, и на мгновение ему показалось, что его собственная тень на земле приобрела очертания крылатого существа. Совершенно бесшумно, словно возникнув из самой темноты ночи, из тени появилось чудовище: огромных размеров медвежья шкура с оскалившейся клыкастой мордой, надетая на обнаженное тело колдуна, выглядела более чем устрашающе в призрачном свете луны. Строгое лицо индейца, лишенное каких бы то ни было эмоций, как будто высеченное из камня древним мастером, выглядывало из разинутой пасти зверя. На коже шамана, покрытой загадочными символами, игра света и тени создавала иллюзию движения, словно узоры жили своей жизнью, перетекая один в другой. – Ты тот, кого пожирает демон? – Шаман заговорил по-французски, но с очень сильным акцентом, и голос его был подобен шелесту опавших листьев, гонимых ветром, — шепчущий, вкрадчивый, проникающий в самые укромные уголки сознания. – Это он! Его имя Кими*, – каркнула старуха голосом, в котором звучала насмешка, словно она знала больше, чем говорила. Индеец в медвежьей шкуре наклонился и долго пристально всматривался в лицо молодого человека, чьи черты то искажались, то прояснялись в колеблющемся свете. Так можно разглядывать интересную картину со множеством деталей или узор на крыльях редкой бабочки, предназначенной для коллекции. – Если хочешь, чтобы злой дух оставил тебя в покое, – наконец прошипел он, и слова его, казалось, обретали плоть в ночном воздухе, – сам отпусти его. Но знай, что часть тебя уйдёт вместе с ним, и ты никогда не будешь прежним, ибо нельзя дважды войти в одну и ту же реку. – Это вроде кошмара... по ночам... – почти беззвучно проговорил Кими, чувствуя, как слова застревают в горле, словно подавленные чужой волей. Собственный голос отказал ему, как отказывают человеку силы после долгой борьбы. – Есть силы тьмы, и создания тьмы, они всегда существовали среди нас, – произнес индеец, – они – часть танца, просто они слышат иную музыку. Этот танец начался в момент сотворения мира и закончится с его последним вздохом, когда все звезды погаснут и наступит великая тишина. Без темноты мы бы не могли узреть свет, как не можем увидеть звезд без ночного мрака. Держи глаза открытыми, храни свет в своём сердце и ничего не бойся, ибо страх — это цепи, которыми мы сами приковываем себя к своим демонам. Запомни главную истину. Она неизменна, как рассвет: темнота всегда уступает свету, если свет силен. Колдун поднял руку, покрытую странными символами, и положил на лоб бледнолицего. Несколько секунд прошли в абсолютной тишине, настолько глубокой, что казалось, будто сам лес затаил дыхание. Затем шаман начал проворно собирать вокруг камня сухие ветви, выбирая их с особой тщательностью, словно каждая занимала свое место в невидимом узоре. Он посыпал их какой-то травой, которую доставал из маленького мешочка, расшитого бисером и привязанного к его странному одеянию. Когда он выжег искру и поднес огонь к сооруженному им маленькому костру, по поляне распространился странный дурманящий запах, напоминающий благовония в экзотическом храме, аромат был одновременно отталкивающим и манящим — запах гниения и цветения, смерти и возрождения. От него у всех присутствующих закружилась голова, и реальность начала деформироваться, как если бы они смотрели на мир через кривое стекло. Вскинув руки вверх, индеец запрокинул голову и закатил глаза. Между его ладоней на фоне бледного света луны четко выделялось узловатое старое дерево, три ветви которого образовали нисходящий треугольник, напоминающий портал или врата. За этим деревом в глубину леса открывалась заросшая тропа, уходящая в непроглядную тьму. Веки юноши, старательно всматривавшегося в этот туннель, налились свинцом. Казалось, что он впал в дрёму. Неожиданно из тьмы прилетела черная птица, чьи перья блестели в лунном свете, словно полированный обсидиан, и, усевшись в центр развилки, посмотрела прямо на него, тихо и спокойно щебеча мелодичную и меланхоличную песню.

***

За лесом легким розовым бархатом покрывались облака. Утро неуверенно ступало на землю, расталкивая сонные клочья темноты. Резкий хлопок крыльев прозвучал в тишине как ружейный выстрел. Серая сова взлетела с ветки над их головами, унося с собой последние отголоски ночного кошмара и экстаза. В руках Кими, чье лицо приобрело спокойствие, неведомое ему прежде, живым огоньком блестело перышко — единственное материальное доказательство того, что всё случившееся не было лишь игрой воображения. Первый солнечный луч, разрезав туман, подобно клинку судьбы, пробежал по щеке девушки, застыл на дрогнувших ресницах, прочертив тонкую полупрозрачную линию между миром снов и миром яви, между прошлым и будущим. Кими и его возлюбленная проводили птицу взглядом. – Всё закончилось? – тихо спросила девушка. Она взяла мужчину за руку. – Ты что-нибудь чувствуешь? Мужчина неопределенно покачал головой, но, увидев надежду в бездонных зелёных глазах, улыбнулся. Была только одна сила, способная заставить отступить природу древнейшего демона, чье имя старше времени. Сила на все времена, которой люди придумывают сотни имен, но суть которой едина и неделима, как первичная материя до сотворения мира. Сила, которая прорастает жизненной энергией в срубе вековых дубов, и которая сшила по живому судьбы двух людей, связав их нитями прочнее самой судьбы. Потому что порознь теперь нельзя. * - Кими — это имя индейского происхождения. Согласно источнику, оно часто означает «тайна»