Отражение

Ночные видения снова не дают ему покоя. Стоя в центре роскошно обставленной спальни, Мальбонте разочарованно вздыхает и качает головой. С момента ритуала прошло по меньшей мере две недели — тело его крепчало с каждым днем, силы росли и множились. Но мысли никак не хотели приходить в порядок: столько веков он жил разными жизнями, что собственный рассудок теперь напоминал размотанный клубок из обрывков памяти и эмоций, где если тянешь за ниточку, непременно завязывается узел. А теперь еще эти не принадлежащие ему воспоминания: непризнанной, что так нагло вторглась в его замыслы. Это выжигает нервы и терпение до предела, за которым не стоит ждать ничего хорошего. В раздражении он дергает головой, устало трет переносицу, прогоняя прочь поволоку надоедливых размышлений. В этой комнате он впервые, однако, та кажется ему навязчиво знакомой. Ступая по мраморному полу, Мальбонте осматривает высокий расписанный фресками потолок, гладкие стены с барельефами ангелов. Помещение освещают немногочисленные свечи и вечерний свет, проникающий сквозь открытое окно, где солнце уже окрасило облака в мягкие оттенки оранжевого. Легкий сквозняк невесомо касается горящего пламени, шевелит прозрачные занавески и синие балдахины кроватей. Должно быть, это ее комната. Мужчина приближается к столу у самого окна. Ленивыми движениями отбрасывает в сторону учебники и исписанные короткими заметками листы, цепляется взглядом за карандашные наброски, аккуратной стопкой сложенные на краю, задумчиво постукивает пальцами по дереву. Пахнет магнолией и спелой дикой вишней с примесью чего-то едва уловимо пряного, что он не способен разгадать. Но рецепторы отзываются в нем, как в приступе дежавю. Слабое свечение за спиной и ощутимый толчок энергии заставляют тело мгновенно напрячься. Мальбонте медленно оборачивается, и взгляд его упирается в массивное зеркало в тени алькова между колонн. Пелена беспамятства спадает с него — как занавес. Легким уколом в области висков сознание пронзает яркая вспышка. Все внезапно становится на свои места — ягодный запах чужой энергии на серой кофте, комната, отраженная зеркальной стеной, через которую не пробраться. Теперь происходящее вынуждает Мальбонте усомниться в том, кому, в действительности, принадлежит это воспоминание — непризнанной или ему самому. Зеркальная гладь дрожит, гуляет волнами, мерцает синевой, а затем являет из себя девушку. Посторонняя энергия наполняет собой помещение и каждую клетку его тела. – Дерьмо, – коротко изрекает непризнанная, ступая босыми ногами на холодный пол. Элизабет Уокер собственной персоной недовольно морщит носик, а затем: – Как все прошло? Звук своего же голоса, отраженного от стен, оседает на лице маской брезгливости. Мальбонте отталкивается от стола, делая медленные, размеренные шаги к зеркалу, и опирается ладонью на позолоченную раму. Застывает между девушкой и ангелом по ту сторону стекла. С нездоровым интересом рассматривает Бонта, что теперь призраком живет в самом укромном углу его скленной души. Туда затолкал его он сам, потому что неотступно считает своей слабостью. Слишком жалким, чтобы дать отпор. Слишком слабым и немощным в этой войне, чтобы позволить ему выйти наружу. Малыш Бонт – его полное отражение, но с наивным, светлым взглядом. Ещё бы. Хороший мальчик заслужил остаться в своем теле. Брюнет кисло усмехается, глядя в зеркало. Антипод зла, Абсолют добра и чистоты, воплощение Величия ангельской души, о котором небожители, сами же прогнившие насквозь, слагали красивые легенды. Однако, средоточие всего хорошего, что осталось в нем, так легко и безропотно потонуло в многовековой тьме второй половины, что от такого Величия пробирает горький смех. Малахольный слабак. Тьмы в нем гораздо больше чем света. Ему далеко до внутреннего баланса. Мальбонте понимает, что не уравновешен, но сделать с этим ничего не может. По правде, и не хочет. Где-то на уровне подсознания он слышит короткие обрывки редких разговоров Создателя и Бонта. Бессмысленные и простые, как будто не было в мальчике никакого недуга, вроде недостающей половины. Как будто Шепфа не уродовал его, выскребая то, что ему было не угодно, не вырывал часть души и не выбрасывал на потеху себе подобному монстру, как кусок мяса. Милосердный Создатель собрал остатки в ангельском обличии, сделал своим любимым сыном. Его пропитанная ложью любовь и забота о Бонте вызывает у Мальбонте приступ тошноты.  Его почти ломает от патологической злобы. Ярость бурлит в на постоянной основе до дрожащих рук, крепко сжатых в кулаки. Приходится прикладывать усилия, чтобы не сорваться и не уничтожить все вокруг, просто потому что его ненависти требуется выход, и на этом заканчивается сила его светлого начала. Не будь в нем света, он бы давно разнес этот мир в щепки. Но никто даже понятия не имеет, что творится в его душе. Мальбонте — восставший из мертвых монстр, какие здесь могут быть вопросы. Память подбрасывает видение: он совсем мал, и боль — это всё, что он может ощущать, когда слёзы жгут щёки расплавленным металлом. Мальбонте не понимает, кричит ли он. Все звуки растворяются в бурлящем потоке крови, что шумит в ушах, бьет по вискам — того и гляди — выльется наружу, омывая землю под ним. Он падает на колени, бросает короткий полный ужаса и непонимания взгляд на Шепфа.  — Пожалуйста, Шепфа… Я не хотел, я не хотел... — Так нужно, дитя мое. Кажется, он все же кричит. Жалобный вой сменяется на тихий скулёж, а затем перебивается немым плачем. Боль вплавляется в тело, проникает в него через кожу и поры, кислотой оседает в мышцах и костях. И всё внутри шипит, плавится, расщепляется на атомы. Мальбонте содрогается в предсмертной агонии. Но не умирает, нет. Перед глазами пляшут бесцветные пятна, он ещё в сознании, но каком-то неправильном, словно не его — чужом. И когда тьма, рождённая необъятной болью, зубами вгрызается в горло, Мальбонте не захлёбывается собственной кровью. Когтистые холодные лапы заботливо и неумолимо тянут во мрак, обещая избавить от мук. И он поддаётся, без сил, в слепой надежде на конец.  Вся его жизнь — пытка длинною в бесконечность без явной точки отсчета, но куда важнее — без явной причины. Что он сделал не так? Стал источником невероятной силы, которую не смог контролировать, о которой не просил? Не по своей воле раскрыл страшный секрет Создателя? Родился? Бесконечное множество раз все сводилось к тому, что, не появись он на свет, все стало бы гораздо проще. Родители были бы живы и счастливы. Эта несправедливость вплавилась в его мозг, так что свою одержимость местью Мальбонте расценивает как нечто само собой разумеющееся. Шепфа сам посадил в нем эту гниль, позволил семени ненависти прорастать в его душе. Взращенная с тех самых пор ненависть становится частью его новообретенной жизни, ровно как и стремление унять боль чужой болью. Необузданная ярость выливается в мир с его новым рождением. И Мальбонте не может сдержать удовольствия продемонстрировать свое могущество. Чтобы Шепфа знал, что породил. Чтобы все узрели монстра, которым позволили ему стать.  Рваные раны на душе превращаются в зарубцевавшиеся шрамы, но боль, так и не покинувшая его, ядом сочится по венам, отравляя не только тело, но и разум. Потому что разбитое раз — не станет прежним, как не склеивай. Разорванное в клочья — не станет новым, как не сшивай. Теперь Мальбонте — живое воплощение справедливости. Но временами ему кажется, что он все еще заперт в Небытии, а это — лишь иллюзия, фантазия воспаленного разума, измученного бесконечным заточением. Будто он все еще там — на самом дне глубокого омута. Бессильный изменить происходящее, бессильный помочь самому себе. Раздавленный эфемерный сгусток некогда колоссальной энергии, словно сторонний наблюдатель, мечтающий о смерти, лишь бы снова не чувствовать боли. Лишь бы найти в себе силы подняться на ноги перед очередным истязанием. Он давит в себе воспоминания о своей персональной клетке, но те снова и снова срываются с цепей, снедают друг друга, устраивая в голове настоящий ураган, порождая очередной приступ едва сдерживаемой злости. Воспоминания Бонта слабее. Он долго спал и набирался сил в небесной башне — ведь огрызку души трудно справится с растущим телом. В его никчемной жизни, пусть и лишенной памяти и адских мук, было мало радости. Такой же узник, единственный спутник которого всепоглощающее чувство одиночества. Пока не появилась она. О, эта клятая непризнанная, ворвавшаяся в жизнь плененного ангела, как ураган. Придерживаясь четко выверенного плана, нашептывая, подталкивая девчонку к своей светлой ипостаси, Маль и помыслить не мог, чем, в конечном счете, это может обернуться для него самого. Для Маля она всегда была лишь пешкой, но для Бонта Элизабет Уокер стала целым миром. И сейчас Мальбонте чертовски сложно оставаться равнодушным, глядя на нее. Непризнанная молчит, нервно отводит взгляд в сторону распахнутого окна, обнимая поникшие плечи руками. Затем быстрыми, рваными шагами приближается к шкафу, едва не цепляя своим крылом крыло Мальбонте. На ней длинный шелковый халат молочного оттенка, шлейф длинной юбки змеей увивается следом. Девочка, по всей видимости, уже готовилась ко сну. Мальбонте пристально рассматривает ее фигуру, замечает, насколько эта Элизабет отличается от той, которую сутки назад он заковал цепями в хлеву. – Куда ты? — в вопросе сквозит искренний интерес. Взгляд Бонта чистый и открытый неотрывно следит за тем, как Элизабет поочередно сжимает запястья, словно желая переломать собственные хрупкие кости. — Все прошло не очень хорошо? – Я… – девушка запинается, – просто ожидала другого. Я думала, она будет рада, увидев меня, но это... Прости, мне нужно проветриться и привести мысли в порядок. – О, – Бонт горестно сводит брови к переносице, – конечно. Мне так жаль, Элизабет. Она оборачивается через плечо и тянет нежную улыбку. – Эй, спасибо. Я сдержу слово и придумаю, как вытащить тебя из башни. – Вовсе не обязательно помогать мне, чтобы я помог тебе. Несколько секунд комната тонет в многозначительной тишине, нарушаемой лишь взволнованным дыханием непризнанной. В вечернем сумраке, окутавшем спальню, Мальбонте кажется, что ее щеки рдеют румянцем, и это заставляет его сжать челюсти до хруста. Разумеется, таким он нравится ей гораздо больше. Наивным. Беспомощным. Добрым. Мальбонте смотрит на ее игривую улыбку, адресованную ангелу, замечая в выразительном взгляде искрящиеся озорные огоньки, тепло которых, внезапно и до одури, хочется ощутить на себе. Этот неполноценный сопляк забрал всю ее доброту и свет, а ему оставил только страх и ядовитую ненависть. Бонту она отдает всю себя и все то хорошее, чем обычно одаривают тех, кого любят. А в идеалы до глупости просто влюбиться. Резная рама трещит под давлением сильных пальцев. Казалось бы, ему вообще не должно быть дела до этой серой непризнанной – букашки, не иначе, на фоне грядущих свершений. Однако, тело его упрямо полнится необоснованной ревностью к собственному отражению. Словно наваждение, что будоражит кровь, стоит девчонке из настоящего взглянуть на него своими небесно-голубыми глазами, в которых плещутся лишь неприязнь и холод. К чудовищу иначе не относятся. Впервые, в лагере, она смотрит на Мальбонте затравленно, с нескрываемым ужасом. Этот ужас можно попробовать на вкус, ощутить на языке горечь отчаяния. Но после, в его кабинете, она смотрит иначе. Сама, удивляясь тому, как страх в ней смешивается с кипящей яростью и непринятием всего происходящего вокруг. Словно этот страх, раскаленный добела, поглотил сам себя, превратившись в нечто обыденное. И на короткий миг перед глазами мелькают воспоминания, в которых Мальбонте видит в девушке напуганного, одинокого, искалеченного страхом ребенка. Ребенка, который взрастил из своей ненависти и боли непомерную силу, став тем, о котором теперь боятся даже упоминать. От методичного ковыряния душевных дыр полукровку отвлекает шелест упавшего на пол халата. Бонт продолжает пялиться, хлопая глазами, как изучающий новый мир младенец, и это выглядит просто смешно. Но нечто внутри Мальбонте с трепетом замирает, будто он все еще там, за зеркалом, и никогда прежде не видел обнаженного женского тела. Он прекрасно знает, что будет дальше и, осторожно перемещаясь по комнате, занимает наиболее выгодную позицию. Пускай малыш Бонт краснеет до кончиков ушей – он-то не упустит возможности как следует насладиться зрелищем. Она красива. Чертовски красива для обычной человеческой женщины. На ней белое белье, изящно подчеркивающее нежную кожу шеи и ключиц, из кружева, плотно обтягивающего великолепную грудь. Мышцы ее длинных ног напрягаются, когда она привстает на цыпочки, чтобы дотянуться до вешалок и оставить там бесполезный халат, ловко подхваченный с пола. А спустя секунду туда же отправляется верхняя часть белья. Девушка не чувствует стеснения, прекрасно зная, что ей нечего стесняться. Игнорируя ритмичное шевеление под ребрами, Мальбонте делает шаг, чтобы в полной мере насладиться девичьей наготой — ее тело совершенно. В меру худое, с соблазнительными изгибами, источающее сексуальность и молодость. Красивое. Манящее. Элизабет оборачивается и прикрывает обнаженную грудь рукой, ее шелковистые волосы струятся по спине, а белоснежные с серыми прожилками крылья очаровательно подрагивают. Настоящая дьяволица под личиной ангела. — Я тебя смутила? — Н-нет, прости, — Мальбонте заходится тихим смехом, не веря собственным ушам. А Бонт мгновенно съеживается под нарочито веселым взглядом непризнанной. — Я не должен был смотреть. Она прикусывает нижнюю губу – невинно, но до безумия соблазнительно. Прекрати заигрывать с ним. Нежно рассмеявшись, Элизабет смотрит в глаза его отражению. Она смеется над ним, но по-доброму, своей выходкой надеясь пробудить в ангеле огонь. Только он на это не способен. Устрой Элизабет Уокер такое представление Мальбонте, легко бы не отделалась. Впрочем, ей и так непросто. Ведь он заковал ее в цепи и подвесил к потолку, запер в одиночестве, чтобы в очередной раз напомнить упрямой девчонке, что он – не Бонт, которому она так откровенно сейчас строит глазки. Напомнить ей или себе? Мужчина стискивает зубы, а ладони непроизвольно сжимаются в кулаки. Девушка выглядит абсолютно уверенно, но он замечает, как тяжело поднимается и опадает ее грудь в ожидании реакции Бонта. Он помнит, как в тот момент больше всего на свете мечтал прикоснуться к ней. Ощутить мягкость и тепло ее кожи. Тогда он впервые испытал нечто походящее на ярость от того, что его свобода ограничена стенами башни и полотном зеркала. Мальбонте медленно подходит ближе, задерживая взгляд на румяном лице Уокер, на пухлых губах и уголках рта, которые сейчас слишком расслаблены, чтобы смыкаться в острую линию негодования, обычно прямым уколом направленную в область его грудины, когда она плюется ядом в его сторону, а он усилием воли держит на лице снисходительную усмешку. — Бонт... — ласково зовёт она, и Мальбонте вздрагивает, скрипя зубами. – Ты никогда не видел..? Повинуясь странному порыву, кончиками пальцев он касается изгиба ее шеи, скользит к плечу, и от этого невидимого жеста фарфоровая кожа мгновенно покрывается мурашками. Элизабет отшатывается, резко поднимая голову, и сначала кажется, что смотрит прямо на него. В ледяной радужке слишком живых глаз застывает недоумение и отпечаток паники. Одной рукой она все еще прикрывает грудь, а второй невыносимо медленно повторяет движения его пальцев. Она чувствует его. Но даже в этом порожденном игрой разума мире сторонится. Терпение начинает угрожающе опасно балансировать на острой грани аффекта. – Элизабет? Что-то не так? – Бонт ждет, но девушка молчит, уставившись странным взглядом в окно. – Ничего, – рассеянно улыбается, – просто ветер. Посторонние звуки со двора вырывают его из видения. Грохот, смешанные голоса и ругань извне сигнализируют о прибытии новых пленников. Мальбонте хочет подняться, но тут же прикрывает глаза и откидывается обратно на спинку кресла, вырывая из тела когти воспоминаний, что дикими животными впились в плоть, пожирая сознание. Чертовы приступы отнимают время, которого и так мало. Цитадель должна быть застигнута врасплох – Серафимы не будут ожидать нападения так скоро. Следует немедленно собраться с мыслями и отправиться в кабинет, чтобы к утру довести план наступления до идеала. Собраться. Хорошо придумал. То, что нужно, в его случае. Поленья в растопленном камине весело потрескивают, будто насмехаясь. Противоречивые эмоции циркулируют по крови, как отрава. Что-то упрямо щелкает в мозгу, отвлекая от главной задачи. Градус раздражения подскакивает до критической отметки, когда Мальбонте понимает, что не в состоянии контролировать мысли, которые красной нитью тянутся к Элизабет Уокер. Он потирает пальцами виски, а затем рывком поднимается на ноги. В голове всплывают слова непризнанной, произнесенные прежде, чем Мальбонте в очередной раз рассвирепел и выволок девчонку на улицу: "Я знаю, Бонт где-то там, внутри! И до него можно достучаться". Глупая. Бонта по правде никогда не существовало. Бонт всегда был лишь частью его самого. Лишь частью. Зеркало рядом с кроватью ловит в себе размытый силуэт, и Мальбонте медленно подходит к нему, позволяя отражению исследовать себя, в то время как руки сжимают деревянную раму до жалобного треска. — Я настоящий. — Он скалится, неотрывно глядя в зеркало. — Такой, каким должен быть, ты просто не хочешь этого видеть. Для нее он — чудовище, сожравшее ее драгоценного ангела, и от осознания этого настолько смешно, насколько горько. "Тебе ведь нравится, когда все считают тебя монстром". Собственный голос, прозвучавший внутри черепной коробки, заставляет Мальбонте сильнее вцепиться в раму. Мысль, словно его собственная, но при том чужая, инородная, внезапно возникшая в голове, как озарение — он хорошо знает природу этого явления. "Зачем ты мучаешь ее? Ты ведь этого не хочешь". Заткнись. "Она спасла тебя. Она рисковала ради тебя". Не меня. "Ты ведь сам сказал, что мы — одно и то же" Сейчас он больше чем когда-либо ощущает себя безумцем. Хочется выдрать навязчивый источник голоса из груди и растоптать подошвами ботинок, размазать по полу кровавыми разводами, забить меж половиц и навсегда оставить в этой комнате. Жаль только, что без сердца еще никому не удавалось выжить. Бонт — это его гребаное сердце. "Великий и ужасный Мальбонте. Посмотри на себя. Тот ангел в отражении был жалок? Ты жалок". "Она не смотрит на тебя так же, потому что ты ей не позволяешь". "Так долго ждал воссоединения, но даже не способен полностью принять себя". Губы трогает злая усмешка. Мне это и не нужно. Тяжелым взглядом он сверлит собственное отражение, прежде чем ударом кулака разбить хрупкое стекло вдребезги. Лицо напротив мгновенно расползается трещинами из смеси душевной и физической боли. Теперь на него смотрит монстр, собранный из осколков плоти и разбитых чужих жизней, что швами трещин соединяются в искаженное гневом лицо. Да, так гораздо лучше. Таким его создали собственные родители, которые сейчас сами ужаснулись бы тому, какое чудовище породили на свет. По костяшкам пальцев вместе с кровью разливается ноющая боль, когда взгляд Мальбонте цепляется за торчащие из кожи осколки разбитого стекла. Возникает желание вдавить их как можно глубже, чтобы разорвать вены и сухожилия, наказывая Бонта или себя самого, черт теперь разберет. Но вместо этого мужчина медленно тянет каждый осколок и наблюдает за тем, как быстро затягиваются раны. Жаль только, что его титанической силы недостаточно, чтобы так же быстро регенерировать разорванную в клочья душу. Глубокая ночь осторожно заглядывает в распахнутое окно, когда Мальбонте выходит прочь из комнаты. Сон не идет, а ноги сами несут его в камеру непризнанной, застывая у порога запертой на три засова двери. Ночь сбивает с пути. Проклятая девчонка слишком часто занимает его голову. Это она заставляет все его нутро выворачиваться наизнанку снова и снова, тревожит голос совести, который Мальбонте приходится душить изо дня в день с бо́льшими усилиями. Она украла часть его силы, привязала его к себе. Если бы не риск навсегда потерять ту частичку энергии, что Уокер по праву не принадлежит, Мальбонте давно мог бы избавиться от нее привычными ему методами. Он снова злится. А затем вся его злость гонится прочь воспоминанием, где эта маленькая непризнанная смотрит на него, одинокого напуганного мальчика, глазами, полными сочувствия, и улыбается так искренне и тепло. Крепко сжимает его руку, направляя вниз по ступеням небесной башни, обнимает его плечи так трепетно и нежно, как если бы он мог исчезнуть в любой момент. Прежде она всегда была добра. Но прежде она тянулась к прекрасному ангелу. Жестокий агрессор с растерзанной душой и руками, по локоть в крови, заслуженно вызывает в ней отвращение. Тем лучше. Чем слабее их связь — тем лучше. Но почему-то с ней демоны в нем мирно спят. Он не имеет на это права, но внутри, наконец, наступает тишина, когда отравляющее удовлетворение разливается по венам, стоит Элизабет оказаться рядом. Сама о том не подозревая, Уокер способна рассеять мрак в его душе, пропитанный ядовитыми парами ненависти, однако пределов своих возможностей не в силах переступить. Ведь демоны его всегда с ним и лишь ожидают часа, чтобы беспощадно вырваться на свободу, разрушая всех и вся. Мальбонте помнит, что стоит на кону. В конце концов, у его существования нет никакой иной цели, кроме возмездия и восстановления справедливости. Девушка все еще в плену тяжелого сна, навязанном изнеможением и двухдневной голодовкой, когда пальцы сами тянутся к кандалам, расщелкивая замок. Она беспомощно падает в руки Мальбонте и часто дышит, исходя мелкой дрожью от холода и дурных видений. Такая маленькая, такая хрупкая, что ему не составит больших усилий переломать ей все кости, чуть сильнее сжав кольцо рук. Не смотрит на него исподлобья, яростно поджимая губы, желая, чтобы он испарился, не кричит в отчаянии о том, что он — жестокий убийца, и его методы восстановления равновесия ей омерзительны. Но Мальбонте готов мириться и с этим, потому как итог будет один — Элизабет Уокер поймёт, что никуда от него не денется. Ведь пути отхода давно перекрыты. И ему не нужно ее чертово понимание. Ему даром не сдались ее сочувствие и тот взгляд, которым она всегда встречала Бонта. Мальбонте нужна лишь его сила, по воле случая заключенная в этой девичей фигурке. Пускай она продолжает ненавидеть его, истошно кричать, покрывать земной бранью, пускай продолжает подпитывать его внутренний гнев. Пускай бросается на него с кулаками, чтобы в следующий момент забиться в угол от страха и собственной дерзости. Пускай презирает, испытывает его терпение раз за разом, накаляет до предела его самоконтроль. Ему только это и нужно. Мальбонте не должен забывать, что он такое, и зачем восстал из пепла. Впереди неизбежная война. А победителей не бывает там, где нет убитых. Он подхватывает Элизабет на руки и толкает дверь носком сапога, как вдруг маленькая ладошка накрывает его грудь там, где в исступлении бьется качающий кровь орган. — Бонт... Секундное замешательство, но вместо гнева странный мандраж по телу от произнесенного нежным шепотом имени. — Ты все же пришел... — шепчут бескровные губы, а сама девушка внезапно прижимается щекой к его плечу, отчаянно и благодарно. …Заставляя сердце, пропустившее удар, стеклянными осколками разбиться о ребра.