Сладкий ноябрь

      Гермиона чувствовала себя ужасно неловко, пробираясь сквозь стеллажи, то и дело извиняясь перед зачитавшимися покупателями, преграждавшими ей путь к кассе. Приближающийся день благодарения вселил какое-то безумие в людей и те вдруг вспомнили, что уже пора покупать подарки своим близким. Они толпились в магазинах, создавали ажиотаж на распродажах, что-то ворчали и сопровождали недовольными взглядами самых шустрых. Гермиона с её чисто английской скромностью, как бы ей ни хотелось быть со всеми вежливой, едва смогла перебороть себя, чтобы не застрять там. У неё оставалось всего каких-то два часа в Нью-Йорке: за это время нужно было ещё добраться на 170-ую авеню, где её ждал портал.       Уже на кассе у неё зазвонил телефон. Это Гарри. Подхватив свёрток под мышку, она зажала телефон между ухом и плечом:       — Гарри, если что-то очень срочное и кто-то умирает — не может обойтись без меня, то говори. Во всех других случаях я буду в Лондоне в 16:00.       — Ээм… и тебе привет, — смутившись и одновременно усмехнувшись, ответил её друг. — На самом деле ничего срочного, но я хотел попросить тебя об одолжении…       Хуже всего на свете у Гарри получалось врать. Он умел приукрасить или недорассказать, если это было нужно для дела. Но в каких-то мелких, бытовых вещах, когда Джинни не должна была чего-то узнать или его кто-то «по секрету» попросил о чём-то, — Гарри проваливал миссию ещё до её начала.       — Что случилось? — со скепсисом в голосе спросила Гермиона.       — Понимаешь, тут Рон сказал, что у Розамунд скоро день рождения, и Чарли ещё не вернулся из Румынии, возможно, он задержится…       По витиевато выстроенному монологу, который продолжался около минуты, как мысленно успела подсчитать Гермиона, она поняла, что Гарри очень неловко просить её об этом одолжении. На Розамунд — девушку Чарли, с которой он познакомился на прошлое Рождество, всё семейство Уизли возлагало большие надежды. Они были вместе почти год, очень хорошо смотрелись вместе и все ждали, что этот роман закончится хэппи эндом. Однако Чарли по своей натуре часто проявлял беспечность, что несколько раз едва не довело ситуацию до разрыва. Поэтому все вокруг, заметив очередной его промах, спешили смягчить удар или предотвратить его вовсе.       — Ты хочешь, чтобы я купила подарок Розамунд от Чарли в Нью-Йорке? — Гермиона наконец поняла, что от неё нужно и озвучила это гораздо быстрее.       — Да, — с облегчением выдохнул Гарри. — Я понимаю, что тебе некогда…       — Но Розамунд — единственная, кто заинтересовал Чарли чуть больше драконов, — насмешливо закончила за друга она. — Хорошо, я что-нибудь придумаю.       — Гермиона, ты чудо!       «Как и всегда», — подумала она, мысленно продумывая, что Чарли мог бы подарить Розамунд из Нью-Йорка. Её немного раздражала эта необязательность, поначалу — так вообще выводила из себя. У неё в голове не укладывалось, как можно забыть о таких важных вещах. Любая работа, даже очень любимая, должны иметь разумные границы. У Чарли этих границ не было. К счастью, это не делало его плохим человеком: спустя какое-то время Гермиона привыкла к этой его черте и уже не злилась, когда Рон в очередной раз рассказывал о его конфузах. Зато у Чарли был острый язык и хорошее чувство юмора. А ещё он, как и все Уизли, был жутко преданным, что в конечном итоге покрывало другие его недостатки.       После войны, когда все в определённом смысле осиротели, именно в Норе сосредоточилось то, что можно было бы назвать спасением. Туда тянулись не только члены Ордена, продолжавшего свою работу, но и те, кому просто нужно было найти долгожданный покой. Гермиона давно чувствовала себя там комфортно, однако раньше это было всего лишь ощущение уюта, а теперь — нечто большее. Уизли стали её семьёй. Она была благодарна каждому из них за это. Разве можно теперь не помочь Чарли?       Довольно улыбнувшись, Гермиона уже думала положить трубку, но Гарри снова заговорил:       — Ты же мне расскажешь, зачем ты на самом деле уехала?       Гермиона досадливо поджала губы. Он раскусил её, как бы она ни старалась притвориться, что способна на спонтанные решения. Но, к сожалению, она не могла рассказать Гарри, что случилось на самом деле. По крайней мере пока.       — Обязательно! — торопливо заверила она. — Ты знаешь, всё как-то навалилось, и я… я, правда, хотела попасть на этот семинар, а тут ещё и развеяться получилось.       В отличие от Гарри она умела сочинять на ходу. Ей было совестно сообщить ему о том, что «уникальный лекторий об актуальных проблемах магического законотворчества» был спам-рекламой на её электронной почте.       Гарри вежливо принял её объяснение, сделав вид, что оно удовлетворило его интерес. Он ещё что-то спросил про ужин в пятницу, извинился за свою неловкую просьбу и пожелал хорошего дня. Положив телефон в карман, Гермиона почувствовала, как дрожат её плечи.       Положение дел оставляло желать лучшего. Себе она могла признаться, что её поездка в Америку — всего лишь предлог для того, чтобы сбежать. Гермиона обычно предпочитала решать проблемы, а не игнорировать их. Но к тому, что обрушилось на неё внезапно со всей присущей этому явлению силой, она оказалась просто не готова. Ей нужно было время, чтобы во всём разобраться.       В её жизни всё всегда было разложено по полочкам, подписано на стикерах, рассортировано в алфавитном порядке. Гермиона любила составлять списки, писать расписание и организовывать свою жизнь так, чтобы в ней всё оставалось на своих местах: во-первых, это экономило её время, во-вторых, позволяло смотреть на некоторые вещи рационально и здраво. В-третьих, (этого она уже никому не сообщала) попытка навести порядок в своей жизни была своеобразным отражением тщетных попыток сделать то же самое в её голове. В детстве этому её учила мама, пытаясь развить у ребёнка привычку к чистоте. Поэтому когда у Гермионы на душе скребли кошки, она шла драить ванну или принималась перестирывать всё накопившееся бельё. В этот раз она понимала, что даже генеральной уборки в доме недостаточно. Поэтому решила просто сбежать.       Этот ноябрь, он всё перевернул вверх дном! Гермиона плотнее закуталась в шарф, когда в лицо ударил холодный поток ветра. Как некстати. Она не рассчитывала, что в Нью-Йорке так похолодает за два дня! С ней всегда так было: незапланированные события сбивали её с толку. Если бы Гермиона планировала эту поездку заранее, то уж, конечно, потрудилась бы изучить прогноз погоды и захватить побольше тёплых вещей. Теперь было поздно об этом думать. Незаметно она прошептала согревающие чары. Так-то лучше.       То, что происходило с ней за последние полгода, было невозможно держать под контролем. Новая работа, на которую ей помог устроиться Кингсли, отнимала все жизненные силы. Она накладывалась на последние месяцы обучения в университете, когда Гермионе приходилось одновременно и сдавать экзамены, и бегать на деловые встречи. К маю она настолько устала, что решилась было уйти. Гарри стал её спасительным кругом. Будто случайно, когда Гермиона зашла к нему после работы, у него задержался Ремус. Они разговорились и Люпин убедил её остаться. С тех пор их общение неожиданно для неё стало регулярным.       Ремус Люпин всегда (и она тщательно подчёркивала это в своих мыслях) был для неё особенным человеком. Его удивительная манера речи, этот снисходительный, но дружелюбный тон и мальчишеская улыбка выделяли его среди других в любой компании. Когда он был её учителем, она восхищалась его педагогическим талантом и очень сожалела об его уходе.       — Дамблдор совершает ошибку! — заявила Гермиона, ворвавшись в гостиную Гриффиндора в день увольнения Люпина. — Он должен защищать своих подчинённых, а не скорбно взирать, как их выставляют на мороз!       Она была очень рада их встрече в Ордене летом перед пятым курсом. Отголоски приближающейся войны сквозили во всех разговорах, кроме тех, что завязывались между ними. С удивительной лёгкостью Люпин мог разговориться с ней по вечерам, даже по ночам, когда они оба, страдавшие от бессонницы, встречались на кухне и пили какао.       Впервые за долгое время Гермиона чувствовала себя расслабленно: именно с ним, вопреки обстоятельствам и здравому смыслу, ей удавалось забыть о том, что волновало всех 24/7. Вместо политики и свихнувшегося Фаджа они обсуждали падение Римской империи или греческую мифологию, вместо смерти Седрика — спектакли на летней сцене лондонских театров, а также всякие мелочи вроде маскирующих чар и забытых библиотечных книг. С ним было так просто и так… понятно? Люпин перехватывал её мысль ещё до того, как она успевала закончить, а Гермиона могла понять его с одного взгляда.       — Как ты можешь так говорить? — возмущалась она с широко распахнутыми глазами. — Психологи — не шарлатаны какие-нибудь. Они помогают познать людям свою природу и быть самими собой…       — Ни один человек никогда не был самим собой целиком и полностью, — улыбнулся Ремус и сделал ещё один глоток.       — Гессе?       — Гессе.       В поединке их взглядов никто никогда не побеждал, но оба оставались в выигрыше.       Идиллии пришёл конец с началом учебного года. Насущные проблемы обострили восприятие до максимума, и им обоим было уже не до приятных полуночных бесед. Гермиона не покидала школу, а Люпин частенько уезжал на секретные задания. Так их дороги снова разошлись.       Он приходил в её жизнь неожиданно, как прилив, задерживался на непродолжительное время, а затем снова исчезал. Судьба снова столкнула их уже после войны, причём самым неловким образом. Люпин был в отчаянии: Тонкс погибла во время битвы, оставив ему сына, вечную скорбь и огромное чувство вины. Чудом он не сошёл с ума! И Гермиона буквально почувствовала, что должна быть рядом.       Несколько месяцев она жила на Гриммо, несмотря на то, что родители благополучно вернулись в Лондон. Ей пришлось проявить чудеса деликатности и провернуть хорошо спланированную манипуляцию, чтобы Гарри убедил Ремуса побыть у них. Маленький Тедди остался с бабушкой. Каждая попытка Люпина увидеться с сыном давалась ему нелегко: в мальчике он видел Тонкс, и его боль становилась ещё сильнее.       Если был человек, отражавший своим существованием слово «комплекс», то это был Ремус. Вина за свою болезнь, за всё то, что казалось ему проявлением слабости и эгоизма, могло довести его бог знает до чего. Он был отравлен этим чувством, разбит им и сломан. Казалось, никто кроме Тонкс не мог этого исправить. Но Гермиона была слишком настойчива, слишком упорна в своём желании помочь другу. И она это сделала.       Сидя на маленькой кухне, как и пару лет назад, они говорили уже совсем о других вещах. Интеллектуальные поединки остались в стороне: теперь Гермиона стала для него тем самым психологом, над которыми он подтрунивал в былые времена. Разговоры о жизни, о том, как в ней всё несправедливо и смешно устроено, тянулись до самого утра, пока однажды Ремус не задал очень важный и неудобный им обоим вопрос.       — Никак не могу понять, — протянул он, проведя ногтями по своей рыжей щетине. — Ты такая умница, а тратишь свои силы на совершенно ненужное тебе занятие.       Гермиона, в это время вытиравшая кружку полотенцем, едва не выронила её из рук.       — Что ты имеешь в виду? — она нахмурилась, на самом деле догадавшись о том, что он собирался ей сказать.       С шумным вздохом Люпин встал из-за стола и подошёл к ней. Глядя ей в глаза с высоты своего роста, он склонил голову чуть набок, не переставая улыбаться в своей особенной, грустной, но в то же время нежной манере. В его взгляде читалось что-то не до конца ей понятное: прежняя снисходительность приобретала другой, совершенно неожиданный оттенок, блестевший в глубине его тёмных зрачков, слегка расширенных из-за глухого света единственной зажжённой лампы. Стрельчатым движением, немного нервным, но стремящимся к осторожности, Ремус коснулся пряди её волос и отвёл её в сторону.       — Меня всегда восхищала твоя самоотверженность, — продолжил он, чуть усмехнувшись. — Настоящая гриффиндорка — стремишься помочь нуждающимся и заступиться за беззащитных. Отважная, невероятно умная девочка.       Улыбка на его губах подозрительно дрогнула.       — Ты можешь изменить этот мир, я не сомневаюсь, — Люпин склонился чуть ниже и закончил. — Но почему из всех хороших дел ты выбрала такое безнадёжное? Зачем ты пытаешься спасти меня?       Тогда, в полумраке старенькой кухни, Гермиона ещё сама не знала верного ответа на этот вопрос. Она просто так чувствовала, просто знала, что должна помочь ему. Никому нельзя оставаться наедине со своим горем. Никто не обязан страдать и брать на себя ответственность за трудности, которые услужливо предоставляла ему жизнь. Ремус не был виноват ни в том, что его обратили, ни в том, что магическое сообщество настолько порабощено своими же предрассудками, ни уж тем более в смерти своей жены. Все эти аргументы пришли ей в голову гораздо позже, спустя несколько дней, а то и месяцев. В тот момент у неё с трудом получилось подобрать нужные слова.       — Потому что ты — мой друг, — робко ответила Гермиона, облизывая пересохшие губы. — Потому что тебе нелегко, и ты не должен оставаться один.       — Ты слишком добра ко мне.       Он не двигался с места, только смотрел на неё с тем же любопытством и осторожностью.       — Предположим, что это аванс, — наконец произнесла она, прочистив горло и уверенно вздёрнув нос. — Когда-нибудь в будущем ты поможешь мне. Мы будем квиты.       Едва она закончила, в её голове промелькнула ужасная мысль: а если он ожидал другого ответа? Странность его поведения заставила Гермиону сомневаться в том, что она сказала. Наверное, он прав. Никому не было понятно, с чего вдруг она проявила такое рвение в заботе о нём, ради чего отказалась восстанавливать свою собственную жизнь, забросила подготовку к школе, которую всё же собиралась закончить. Хорошо, что ей хватило ума никому не сообщать о том, что она собиралась отправиться в Хогвартс позже обычного, когда почувствует, что у Люпина всё наладилось. Эти намерения не выглядели никак иначе… О боже! Неужели Ремус об этом подумал! Кружка невольно всё-таки выскользнула из её рук.       Быстрым движением, не отводя взгляда от девушки, Люпин чуть опустился и подхватил её.       — Раз так, то договорились, — он протянул ей кружку, как символ заключённой между ними сделки.       Через четыре дня Гермиона уехала в Хогвартс вместе со всеми однокурсниками, чтобы отвести от себя любые подозрения.       Горячий кофе обжёг нёбо. Чёрт, эти пластиковые стаканчики такие неудобные! У неё оставалось сорок минут до портала. Время в запасе ещё было, поэтому она позволила себе немного замедлить шаг. Только бы снег не пошёл! Скользкая подошва на её ботинках в таком случае непременно сделает ей неприятный подарок.       Остановившись посреди улицы, Гермиона задрала голову, чтобы посмотреть на небо. Серое, туманное, обрамлённое узнаваемыми высотками. С такого ракурса казалось, что Нью-Йорк заточил своё небо в плен небоскрёбов, раздирающих его на части. Ему бы вырваться. А ей? Гермиона знала, что сама загнала себя в эту клетку.       Перед тем, как встретить Ремуса у Гарри, она частенько его вспоминала, но тут же гнала прочь эти мысли. По рассказам миссис Уизли Гермиона знала, что Люпина позвали обратно в Хогвартс. Он стал чаще бывать у Андромеды, ещё сильнее привязался к сыну и никогда не говорил о Тонкс. Словом, у него почти всё наладилось. Игнорируя соблазн вернуться, Гермиона сосредоточилась на учёбе и тоже вернулась в привычное для неё русло.       Несколько раз они виделись в Норе, коротко обменивались новостями и почти не вспоминали о прошлом. Титанических усилий ей стоило сохранять спокойствие и избегать долгих бесед. Особенно Гермиона боялась остаться с ним наедине: страх того, что Ремус вспомнит ночной разговор на кухне, не покидал её спустя многие годы. Ведь теперь она знала, в чём было дело.       Но Гарри — она была уверена, что он нарочно это подстроил, — заставил её снова столкнуться со своими чувствами лицом к лицу. Увидев Люпина после продолжительной разлуки, Гермиона просто не нашла в себе сил сбежать.       С тех пор он больше не исчезал из её жизни. Они писали друг другу почти каждый день, вместе болтались по городу и без конца говорили. Их общая авантюра — прикидываться маглами — казалась ей такой детской и такой забавной. То, с каким живым интересом Ремус расспрашивал о привычных для неё вещах, придавало ей уверенности и она просто не могла остановиться. Он позволил ей быть своим проводником, хотя сам неплохо знал о быте маглов. Ей это, безусловно, льстило. Иногда он специально щекотал её нервы: сидя в кафе начинал с помощью беспалочковой магии помешивать ложкой свой кофе или на улице поджигал сигарету щелчком пальцев. Такие маленькие шалости вызывали у Гермионы эмоциональный взрыв.       — Ты что делаешь? — с укором восклицала она и тянула его за рукав.       Люпин в ответ только смеялся, как мальчишка, и всё-таки переставал. Казалось, он нарочно ждал эти несколько секунд её негодования, чтобы повеселиться. Иначе зачем ему это?       В сентябре он уехал в школу. Сначала Гермиона страшно перепугалась, что теперь их общение снова оборвётся, но не тут-то было. Ремус сам заявился к ней в дом и настроил систему каминов из её гостиной прямо в его кабинет. Она была и польщена, и смущена этим поступком. «Неужели он тоже так привязан ко мне?» — с лёгкой дрожью думала Гермиона, наблюдая за тем, как он исчезает в пламени.       И всё же это ноябрь, этот ужасный сладкий ноябрь заставил её снова чувствовать себя глупой девочкой-подростком, тайно влюблённой в своего друга! В придачу ко всему этому Гермиона как-то умудрилась проболтаться ему о книге, которую задумала написать. Эта идея зародилась у неё уже очень давно, ещё когда она училась в школе. Вздрагивая от восторга при чтении любимых книг, Гермиона вдруг почувствовала, что ей тоже есть, что сказать этому миру. Мысли, клубившиеся в её голове, легко обретали своё воплощение на бумаге, и за один вечер она набросала несколько первых глав очень странной, но милой истории.       Чем дальше Гермиона продвигалась в своём творчестве, тем невыносимей ей было одиночество. Она ощущала острую потребность рассказать кому-то об этом, поделиться своими мечтами и задумками. Эти желания так долго были невыраженными, что в одно мгновение выплеснулись сами, когда Гермиона и сама того от себя не ожидала. Ремус воспринял её увлечение с большим воодушевлением.       — У тебя всё непременно получится! — заверил он. — Я буду рад, честное слово, я буду очень рад прочесть твою книгу. Если хочешь… я мог бы тебе помочь с набросками.       Глаза Гермионы округлились в изумлении. Первый читатель? Разве могла она представить кого-то другого в этой роли? И уже на следующий день Люпин получил первые три главы.       Ей было страшно и неловко, как будто она снова писала первую контрольную в Хогвартсе. Отдать рукописи — одно, а вот услышать комментарии — совершенно другое. Пока летучий порох переносил её в кабинет Люпина, Гермиона уже начала придумывать какие-то глупые отговорки, почему она не может задержаться и всё обсудить. Что он скажет ей? Понравилась ли ему задумка? А может, она совсем не умеет писать и Ремус будет с ней деликатен из вежливости? Обуреваемая сомнениями, она робко вышла из камина и тут же перехватила его взгляд.       — Я тебя ждал! — вместо приветствия заявил Люпин и широко улыбнулся. — Мне столько всего хочется тебе сказать. Но сначала, — он в несколько шагов очутился рядом с ней и взял её руки в свои. — Ты должна знать, Гермиона, ты — очень талантлива!       С этими словами Ремус ещё некоторое время расхваливал её живые образы и точёные метафоры, лаконичный слог и узнаваемый стиль. Он вернул ей рукопись, прокомментировал некоторые моменты, показавшиеся ему спорными или незавершёнными, но их было совсем немного. Гермиона мгновенно включилась: она живо интересовалась мнением Люпина о том, в чём сама сомневалась. Его короткие заметки на полях органично дополняли её текст так, как она сама бы могла исправить, если бы не была его автором. Редактировать собственную работу всегда сложно, а после энной вычитки начинаешь придираться к каждому слову. Люпин помог ей совершить невозможное: посмотреть на свою книгу чужими глазами, но своим взглядом. Это было настоящим облегчением! Они говорили так долго, что не заметили наступление полуночи. Только тогда взгляд Гермионы упал на гору пергаментов у Ремуса на столе.       — Я отвлекла тебя от домашних заданий? — виновато спросила она.       — У меня ещё будет время их проверить, — Люпин с усмешкой отмахнулся. — Знаешь, снова бессонница, так что… больше часов для работы, когда их не нужно тратить на сон.       Ей было неловко уходить после этого признания, и она настойчиво вызвалась ему помочь. Вместе они управились гораздо быстрее, но это было только началом. У них появилась маленькая традиция: Гермиона приходила в его кабинет несколько раз в неделю под предлогом обсуждения своей книги, однако этим не ограничивалась. Со свойственной ей щепетильностью она навела порядок в его бумагах, разложила по алфавиту книги и учебники, помогла заполнить учебный план. Ремус если и возражал первое время, то спустя пару-тройку вечеров сдался. Он всё делал аккуратно, но не так идеально, как получалось у Гермионы. К тому же, с ней было просто бесполезно спорить!       Они понимали друг друга, казалось, ещё лучше, чем прежде. Иногда, лёжа у него на коленях, пока Люпин читал новую версию её черновиков, Гермиона украдкой наблюдала за ним. Как он поправлял свои очки в широкой тёмной оправе, как сосредоточенно поджимал губы или прикасался указательным пальцем к щеке. Так забавно, в школьные годы он казался ей непостижимо взрослым, а теперь она видела перед собой вполне молодого мужчину. Ему было немного за сорок, но об этом напоминали только ранняя седина и маленькие морщинки в уголках глаз. Даже с ними он не становился менее привлекательным, скорее наоборот. Ещё и эти профессорские очки делали его почти образцовым объектом фантазий каждой второй школьницы. Сам Люпин, конечно же, всегда смущался и отрицал одну только вероятность того, что может кому-то нравиться.       — Брось, Гермиона, — потянул он и устало откинул голову назад, когда она пошутила про влюблённую в него старшеклассницу. — Сьюзан скорее влюбилась бы в Снейпа, чем в меня!       — А ты напрасно утрируешь! — хмыкнула Гермиона в ответ. — Я знала девочек, которым нравился Снейп. И ты тоже, между прочим.       Люпин подался вперёд, сорвал очки и удивлённо посмотрел на неё сверху вниз. В отличие от него Гермиона даже не сдвинулась с места, разве что повертела головой, устраиваясь поудобнее.       — И кому же я нравился из твоих однокурсниц? — по его лицу она безошибочно определила, что ироничная маска держится на нём некрепко.       — Почему же сразу однокурсницы? Я этого не говорила, — Гермиона довольно улыбнулась. — В любом случае, я всё равно тебе не скажу. Это были девчачьи секретики. Никого не продам! Даже за шоколад!       И всё было чудесно. Неохватное ощущение тотального удовольствия от каждой встречи разливало тепло по всему её телу. Они не могли наговориться даже за несколько часов и расставались только из-за того, что у каждого были ежедневные обязанности. Сколько бы это продолжалось? Гермиона не знала и даже думать об этом не хотела. Пока Ремус сам вдруг не появился в обеденный перерыв у неё на работе.       Он был приветлив и улыбчив, как всегда, но что-то в прерывистости его интонаций выдавало внутреннее волнение. Своё присутствие в Лондоне Люпин объяснил необходимостью купить подарок для Тедди. Это был день рождения Тонкс — день, который никогда не отмечался, но не мог быть забыт. Гермиона вспомнила об этом буквально спустя несколько минут после появления Ремуса и тут же поняла, в чём дело.       Они выпили по чашке кофе в кафешке, располагающейся недалеко от Гриммо, 12, погуляли в парке и как-то разговор сам собой вышел туда, куда не должен был выйти. Ремус заговорил о Тонкс, хотя вспоминал о ней он очень редко. Для него эта тема была мучительна: он всё ещё чувствовал себя виноватым в том, что он выжил, а она — нет.       — Знаешь, я подумал, почему-то сегодня это пришло мне в голову, — придерживая воротник, закрывающий горло от холодного ветра, сказал Люпин. — Хорошо, что твой герой не чувствует свою связь с прошлым. Иногда мне тоже хочется просто забыть о нём, как будто не со мной всё это было.       Гермиона посмотрела на него в недоумении, но ничего не смогла сказать.       — Ты правильно сделала, что лишила Кристофера чувства вины, — он продолжал рассуждать о судьбе её персонажа. — Если бы он зациклился на своём предательстве, то ничего бы дальше не вышло. Вот я — я же приношу несчастье всем, кого люблю. Я погубил мать, принёс столько страданий Доре… Даже девочка, в которую я был влюблён в школе — Нина, её звали Нина, — стала жертвой пожирателей во время Первой магической.       Люпин щёлкнул пальцами, чтобы прикурить. Гермиона в этот раз не обратила на это внимания. Она была потрясена тем, что услышала и не могла произнести ни слова.       — Наверное, некоторым людям суждено быть одиночками, — Ремус нервно выпустил дым, слегка приоткрыв рот. — После всего этого, после смерти Доры, я не посмею больше никому испортить жизнь. Я не должен…       Взглянув на Гермиону, он будто бы опомнился.       — Прости, я заговорился, — на его губах появилась тень улыбки. — Загрузил тебя своими глупыми проблемами в перерыв. Извини. Я провожу тебя, ты не против?       О чём они говорили те несколько минут, пока возвращались к её работе, Гермиона уже не помнила. Она провалилась в неожиданно открывшуюся ей истину, как Алиса — в кроличью нору. Таким долгим был её полёт до земли.       С трудом доработав до конца дня, Гермиона вернулась домой в полной фрустрации. Значило ли это признание Ремуса, что он обо всём догадался? Ох, какой джентльмен! Решил отшить её так мягко, полунамёком, чтобы никто не пострадал. Или же он, наоборот, так ни о чём не догадался?       Завершив уже больше половины задуманной книги, Гермиона вдруг явственно поняла, с кого пишет своего героя. Она даже наделила его теми же чертами: грустными голубыми глазами и мальчишеской улыбкой. Этот персонаж невольно стал отражением того, что так и не случилось с Ремусом. Бессознательное так нелепо пошутило над ней!       Хуже этого прозрения было лишь признание Люпина о тех, кого он любил. С него всё начиналось, им и заканчивалось. Целый вечер Гермиона мучилась в неведении, строя новые теории и снова разбивая их реалистичными аргументами. В конце концов, проверяя почту, она вдруг зацепилась взглядом за рекламу двухдневного семинара в Нью-Йорке по её специализации. Два дня, 48 часов, на которые она может отсрочить своё столкновение с реальностью. Без промедлений Гермиона записалась на семинар и забронировала портал.       Возвращение домой было неминуемо, но отчего-то всё-таки желанно. До дома ей пришлось добираться на метро и всю дорогу у неё никак не получалось отделаться от мыслей о том, что она скажет теперь Ремусу. Гермиона, конечно, не предупреждала его о своём отсутствии. Что, если он искал её? Только теперь она понимала, как жалко выглядела эта минутная слабость. Два дня прошли — дела насущные снова настигли. Планета вернулась на свою орбиту и продолжала привычное вращение в никуда.       Сидя в горячей ванне, Гермиона снова перелистывала в своей голове воспоминания последней встречи. А почему бы ей, собственно, не взять инициативу в свои руки? Да, она дала заднюю на пару дней, но там, в снежной Америке ей было так одиноко, так тоскливо без него. Ремус стал для неё чем-то очень важным, незаменимым элементом. Так зачем же ей добровольно его отпускать? Любимые баллады о смелых рыцарях, сражающихся за любовь прекрасной дамы, перестали работать в современном мире — Гермиона хорошо это усвоила. Впрочем, в любви разве важны вопросы пола? Люпин не был дамой в беде, но его нужно было спасти от самого себя. Если Тонкс это однажды удалось, то почему же Гермиона не сможет справиться?       Она не успела толком высушить волосы, когда услышала звонок входной двери. Пришлось идти открывать с завёрнутым на голове полотенцем. Каково же было её удивление, когда на пороге она обнаружила Ремуса — в заснеженном пальто, он тяжело дышал, словно только что пробежал несколько километров.       — Я… боялся, что не застану тебя, — сбивчиво произнёс он, обтирая мокрое лицо рукавом.       — Да я только вернулась, — пробормотала Гермиона и, быстро опомнившись, запустила его в дом.       Люпин был слишком возбуждён: он торопливо снял пальто, туфли, неловко отряхнулся, а затем взглянул на неё с беспокойством. В его глазах был знакомый след вины и — совершенно неожиданно — затаённой надежды.       — Гарри сказал, что ты уехала в Нью-Йорк, — он нервно облизал губы. — Ты ведь ненадолго?       — Ремус, я была там всего два дня, — со снисходительной усмешкой ответила Гермиона.       Его волнение загладило дыру в её задетом самолюбии. Значит, ему не всё равно, куда она так резко пропала. Люпин сделал шаг вперёд, приблизившись к ней в полуотчаянном состоянии. Беспокоился, может, даже испугался. Она не собиралась провоцировать его, но раз уж он сам потянул за эту ниточку…       — Это из-за того, что я тебе наговорил? — он беспомощно вскинул брови. — Какой я идиот! Эгоистичный болван, опять жаловался тебе на свою никчёмную жизнь…       — Ремус!       Её голос прозвучал спокойно и уверенно, достаточно твёрдо для того, чтобы обратить на себя внимание. Люпин послушно замолчал.       — Давай поговорим в гостиной, — предложила она.       Переполненные напряжением, они прошли в комнату и сели на диван. Гермиона зажгла камин и включила торшер в углу комнаты: ей совершенно не хотелось заводить откровенный разговор под ярким светом обычной лампы. Ремус сидел рядом с ней, по привычке поджав под себя одну ногу. Эту позу он буквально отзеркалил с неё. В какой-то книжке по психологии Гермиона читала, что это — знак расположенности к собеседнику. Что ж, наверное, так даже лучше. Вспомнив всё, о чём она думала в ванной, Гермиона наконец решилась. Назад дороги нет.       — Мне нужны были эти два дня, — продолжила она и успокаивающе провела ладонью по рукаву его пиджака. — Прости, я ничего тебе не сказала. Но теперь всё изменилось. Я наконец разобралась в себе и поняла, что мне нужно.       В этом месте запланированной ею речи должна была быть пауза, после которой Гермиона собиралась сказать самое главное, но Ремус не дал ей этого сделать. Воспользовавшись промедлением, он потянулся к ней и, взяв её лицо в свои ладони, спешно коснулся её губ своими. Так бережно и нежно, с хрустальной осторожностью и всё же напролом, Люпин целовал её, не смея оторваться. Она успела подумать лишь о том, что они вовремя ушли из прихожей.       Покрывая её кожу новыми поцелуями, Ремус жадно вдыхал её запах. Она слышала его рваное дыхание и не могла поверить, что всё это правда. Уж не приближающееся ли полнолуние стало виной его порыву? Мысленно просчитав все фазы, Гермиона успокоилась: Луна оказалась не при чём. Но для полного спокойствия ей нужно было прояснить всё до конца. Ведь если кто-то и умел сбегать от своих чувств быстрее, чем она, так это был именно Люпин.       — Ремус… Ремус! — она попыталась осторожно отстраниться. — Послушай, я должна кое-что сказать тебе, пожалуйста, выслушай меня…       Люпин, пусть и нехотя, но отпустил её. На мгновение ей даже показалось, что он передумал и испугался того, что между ними произошло.       — Наверное, я слишком настойчив, — в его полувопросе-полуутверждении появились первые признаки задней скорости. — Мне не стоило…       — Нет, пожалуйста! — Гермиона схватила его за руку. — Просто выслушай меня.       Контролировать волка никогда не было простой задачей, а попытаться удержать человека, который ненавидит его внутри себя, — можно было смело назвать утопией. У неё было не так много рычагов давления на него, но она знала те, что работают на все 100%. Откровенность — единственная монета, которую принимал Ремус Люпин.       — У меня было время обдумать всё, что ты мне сказал три дня назад, — Гермиона протянула руку к его лицу. — Я понимаю, что память Тонкс непогрешима, помню, что ты себе целую теорию надумал о том, что ты — центр женских несчастий, но мне всё равно. Сейчас ты открылся мне, и прошу тебя запомнить этот момент, как подлинный. Я не хочу, чтобы завтра ты передумал, вспомнив свои комплексы, и сказал мне, что это была ошибка. Никогда не пытайся меня переубедить в этом, прошу тебя. Я не могу… не могу представить себе жизни, где бы не было тебя. Что бы ты ни сказал. Моё бегство привело меня к тебе, а тебя — ко мне. Это не случайно! В этом холодном и промозглом ноябре нас притянуло друг другу. Не противься этому, мой милый, не сопротивляйся! Если можно было провести аналогию с шахматами, в которых она почти не разбиралась, то сейчас Гермиона буквально поставила на кон всю партию. Ну же, степной волк, самое время оказаться сильнее. Позволь ей быть спасением, путем на волю. Позволь коснуться своей твердой и красивой рукой твоего окоченевшего сердца, чтобы оно либо расцвело, либо рассыпалось в прах от прикосновений жизни.       — Разве я могу? — Ремус перехватил её ладонь и, отведя её от своего лица, оставил поцелуй на тыльной стороне. — Ты — моё спасение, Гермиона. С тобой я не чувствую себя одиноким, с тобой я обретаю силу и надежду. Это был лучший ноябрь за всю мою жизнь.