cold november night

Тишину ночи прорезал тихий танец пера на пергаменте. Свечи отплясывали в такт мягкими облаками света на книжных полках. Лицо Хосока, его волосы и одежда поблескивали от разноцветных бликов расставленных на столе колб и полупрозрачных в свете свечей кристаллов. Под эту музыку юноша думал о вечности, слизывал с губ свет и остервенело заполнял пустые участки пергамента словами. Книга пишется легко. Хосоку есть, о чём писать, после многих десятилетий, проведенных на земле. А сколько ещё ожидает его впереди, рядом кое с кем особенным и аномально вдохновляющим! О будущем юноша думает много. Однако сейчас его ногти выкрашены в чёрный, он носит полосатые радужные свитера, а когда тепло — футболки, всё такие же яркие. С цветочками, бабочками, дикими фантазиями какого-то торчка, продающего дизайнерские шмотки в пропахшей благовониями и травой лавчонке. Хосоку это время нравится. Куда лучше, чем то, когда у них ещё не было этого дома. Приходилось кочевать, дабы не оказаться облитыми керосином в центре огромного костра на площади. Единственное благо быть мужчиной, если ты колдун: никто не взглянет на тебя, когда машущий Библией пастор верещит об опасности и нечестивости молодых красивых девушек. Вот кому не повезло. Что-то такое Хосок и пишет в своей книге, размеренно наполняя лёгкие теплом от свечи с запахом рождественского печенья и ванили. Новый лист пергамента сменяет тот, что уже исписан, а предыдущий присоединяется к стопке таких же, наполненных фантазиями Хосока, его надеждами и страхами, переданными выдуманным персонажам книге о том мире, который для него — обыденность, а для остального мира — невозможные сказки. В этом времени хорошо всё, но писать на бумаге… Никогда мёртвая клавиатура и светящийся холодом монитор не сравнится с запахом чернил, дрожащим светом свечей на желтоватой бумаге, трепетной магией пера и старательным желанием не оставить на листе ни единой кляксы. Хосок может красить ногти в чёрный и носить джинсы скинни, но он всегда будет слушать музыку на виниле и писать пером. В отличие от одного человека, который за его спиной нарушает тишину приглушённой музыкой из наушников. Хосок пишет уже почти сутки без сна и отдыха, отвлекаясь лишь на неизвестно откуда появляющиеся кружки какао с корицей и сердечками на молочной пенке. Книга писалась легко ещё пару часов назад, а теперь Чон подмечает, что не чувствует спины и ног. Он устал. И музыка из наушников… Она слишком громкая. Света свечей недостаточно, чтобы писать, но в то же время он слишком яркий, и в глазах один за другим возникают белые пятна. Хосок ставит перо в чернильницу, так и оставив лист пергамента пустым. Он взмахивает пальцами, и свечи на столе наконец потухают, позволяя одному лишь лунному свету просачиваться к столу через резьбу в ставнях. — Юнги, музыка слишком громкая, — бурчит Чон и встаёт с места, потирая глаза затёкшими пальцами. Спина разгибается со скрипом, и юноша гонит прочь мысли о старости. Его путь начался лишь девяносто лет назад, а это едва ли половина всей жизни. — Ты сам просил не лезть тебе в голову, — отвечает юноша в наушниках, лежащий на животе на широкой кровати с кучей подушек и плюшевых игрушек на цветастом покрывале. Его внимательные карие глаза прикованы к экрану ноутбука и бегают по строкам книги, печатная версия которой, что Хосок неустанно напоминает, стоит на полке прямо над кроватью. Правда, эта самая книга прижимает собой гирлянду, что развешена чуть ли не по всему периметру, так что он уже сдался. Гирлянды — это важно, хоть они и не пахнут печеньем, как свечи. — Сара уже отомстила той ведьме за свою мать? — Едва ли. Она всё ещё висит на дереве, — Хосок кряхтит и забирается на кровать, путаясь в россыпи подушек. — Ты сутки был занят тем, что описывал, как она висит? —скептически морщит нос Юнги, пепельноволосый парнишка в чёрном свитере с дырками на плечах и воротнике. Юнги говорит, что такой дизайн, а Хосок думает, что… Ну, он просто дырявый. — Вот поэтому я не даю тебе читать мои черновики, — Хосок цокает языком, и его встревоженное шумом сердце чуть утихает, когда Юнги делает потише музыку в плеере. — Это не просто дерево, и она не просто так там висит. Когда ты прочтёшь, то поймёшь, что это имеет значение, так что… — Я понял, Нил Гейман, не заводись, — перебивает его Мин и закрывает крышку ноутбука, мановением пальцев отправляя его на тумбу в противоположной части комнаты. Он облизывает пересохшие губы и поворачивается лицом к лежащему на животе Хосоку, запуская пальцы в его каштановые волосы. Когда Юнги к ним прикасается, в его душе расплывается тепло и уют. Он чувствует, как пряди скользят между пальцев, и может часами вот так лежать и слушать мурлыканье Хосока от почёсываний макушки, смотреть на его расслабленное лицо, наслаждаться самыми изящными чертами и мягкой кожей… — Ты же знаешь: без концентрации твои мысли — всего лишь шум в моей голове, и я не слушаю их без разрешения. Почему тут не доверяешь? — Я не «не доверяю», — Чон подползает чуть ближе, чтобы просунуть голову под руку Юнги и оказаться напротив его лица. Прикрыв глаза, он расслабленно улыбается на вновь возобновившиеся поглаживания по его волосам. — Просто я видел, что с тобой бывает, когда этого шума слишком много. А, когда я пишу. всё в моей голове разом превращается в шторм, и порой мне самому нужен отдых от собственных мыслей. Их так много, Юнги, что я просто боюсь сделать тебе больно, как это бывало раньше. Ты же помнишь? Какое это было безумие. Так что лучше уж слушай погромче своего Билли Айдола. — Да уж. Кто бы знал, что я втрескаюсь в парня, который чешет языком так же много, как и думает, — юноши смеются, и Юнги наклоняется к лицу Хосока, чтобы поцеловать в растянутые в улыбке губы. — Я скучал. Ты сутки не разговаривал со мной. — Я думал, тебя раздражает моя болтовня, — Хосок вытягивает губы и вздёргивает брови в самом очаровательном и самом любимом жесте удивления, который Юнги готов всеми силами из него вытаскивать. Он помнит это лицо, когда они с ещё учились в академии, и Юнги показал Чону, как может пришивать хомякам крылья бабочек, и они летали. Когда подарил ту самую чернильницу с красным пером, что стояла на столе, за которым работал Хосок. Но самое лучшее было, когда Юнги впервые поцеловал его и… Что ж, это одновременно самое постыдное и самое счастливое воспоминание для Мина. Он и не думал, что когда-либо получит от такого колдуна, как Хосок, ответные чувства. Как тут не испугаешься парня, который записывается в друзья к каждой живой твари, которая на него взглянет… Грёбаная Белоснежка. — Но какао с сердечками я оценил. Это мило. — Заткнись! Ты гораздо симпатичнее, когда молчишь, — бурчит Юнги, и в следующую секунду Хосок хватает его за талию, подминая под себя и нависая сверху, широко улыбаясь. — А ты гораздо лучше смотришься с такого ракурса. Не видно твоих пухленьких сдобных щёчек, — Хосок тыкает пальцем в щёку Юнги и смеётся, когда тот в отместку ударяет его коленом в бок. — Мои щёки прекрасны, — Мин специально надувает их и широко распахивает глаза, отчего Хосок буквально пищит и утыкается носом в чужой висок, чтобы утолить приступ потребности в объятьях и мелких поцелуях от уха до шеи. Его смех щекочет кожу. Юнги хохочет всё истеричнее, пока не принимается щекотать своего парня, отчего тот прогибается дугой и валится на бок, позволяя Юнги взобраться сверху. — Тугосеря пернатая. — Хватит меня так называть! — Хосок недовольно надувается, когда Юнги вылавливает из его волос рябое пёрышко с белым пушком у основания. Они оба уже устали от того, что по утрам вся постель у них в перьях, которыми вечно наедается кот, а потом отрыгивает серые комки. Но у Хосока сезонная линька перед зимой. Ничего не поделаешь, что он вылупился из яйца и не предупредил Юнги о том, что превращается в сову (за что однажды чуть не отправился в котёл в качестве ингредиента для экспериментального зелья, которое так и не сработало). Жаль было бы умереть от рук своего же парня, да ещё и ради провального эксперимента… — Ну, что, колдун, будешь дальше шутить про мои щёки? — Юнги обнажает зубы в той самой широкой улыбке, в которую Хосок влюбился с первых же секунд. И видеть своего парня таким… Пусть даже если он нещадно мучает рёбра щекоткой, для Хосока это — бесценно. — Может, мне лучше проучить тебя? Или поцеловать? Хосок пользуется расслабленностью Юнги и привстаёт на локтях, чтобы притянуть одной рукой за затылок и сладко поцеловать в губы, беря всё, о чём изголодался за время, проведённое за работой, отдавая Юнги то, по чему он соскучился: себя. Их губы плавятся под теплом друг друга. Хосок несдержанно кусает припухлую кожу нижней губы Юнги и виновато зализывает языком, однако его зубы… Они так и чешутся. Трутся друг о друга в ожидании, когда уже можно будет сомкнуться на молочной коже шеи, груди, живота и, о боги, бёдер. Таких сладких и бледных. Думая о них, Хосок обеими руками скользит вниз по чувствительным рёбрам Мина, к его расставленным по бокам от хосокового тела ногам. — Ну наконец-то, — жарко шепчет Юнги в губы возлюбленного, когда тот сжимает пальцы на обтянутые хлопковыми шортами бёдрах, поднимается выше к округлым ягодицам. Слишком короткие для ноября шорты, но Хосоку от этого лишь жарче, так же как и Юнги, ведущего холодными руками по груди юноши вниз, чтобы проникнуть под радужный свитер и почувствовать дрожь горячей кожи. От Хосока всегда пахнет печеньем, от Юнги — травами и дымом, и они оба едва ли не вылизывают кожу друг друга, шумно вдыхая любимые ароматы носом. —Хоб-а… Услышав любимое прозвище, Хосок едва не стонет, но ему хватает сил, чтобы сбросить Юнги с себя и вновь нависнуть сверху, не прекращая мять пальцами разведённые в стороны бёдра. Их губы находят друг друга в приглушённом свете гирлянд, в нём же под дрожащими ресницами сверкают от бесконечной любви глаза. — Можно я скажу тебе кое-что отвратительно романтичное? — на выдохе произносит Хосок, целуя Юнги в шею и наслаждаясь тем, как вздымается его грудь и колотится сердце. — Что? — Юнги ненавидит романтичные речи и красивые слова, но Хосок… Он писатель, и он любит Юнги. Он подарил ему уже столько стихов и верлибров, что пришлось привыкнуть, и даже полюбить это, бережно складывая свёрнутые вчетверо листы с признаниями в шкатулку у кровати. Хосок всегда — абсолютно каждый раз — находит новый способ сделать так, чтобы Юнги любил его вечно. Такое вот оно, колдовство Чон Хосока: огромное сердце, которое он решил отдать Юнги. — Даже спустя десять лет под одной крышей с тобой, Юнги, я не могу насытиться тобой. Клянусь, я одержим, — почти хнычет Хосок, с рыком впиваясь в шею возлюбленного таким поцелуем, после которого точно останется засос. Его язык выбирает между речью и поцелуями, путаясь в том и другом. — Я хочу впитать тебя в себя и стать одним целым. Я хочу поглотить тебя, потому что, Юнги, чёртов Юнги, ты такой вкусный, красивый, горячий… И я люблю тебя. Мин протяжно стонет, когда Хосок сжимает рукой через шорты его твердеющий член, а голову просовывает под широкий свитер, чтобы впиться губами в худую плоскую грудь, кусая кожу возле соска. Дразняще облизывает вокруг него, такого крошечного, острого и розового, чтобы оставить самое вкусное на потом. — Хосок, чёрт, сними с меня это. Сними. с себя. всё. Нет поводов медлить ещё хотя бы секунду. Они оба судорожно избавляются от одежды, слегка подрагивая от контакта горячей кожи с ноябрьским холодом в старом доме у реки и кладбища. Хосок размашисто проводит языком по дрожащей груди Юнги, обхватывает губами сосок, нежно поглаживая рукой его влажный от предэякулята член. Такой твёрдый, что Хосок ловит себя на мысли, как хорошо он ощущался бы внутри, горячий и пульсирующий. — Трахни меня, — просит Юнги, обрывая все замыслы Хосока, зарываясь руками в волосы на его затылке. — А потом я трахну тебя. Клянусь, я сделаю это, только скорее! — Мы не трахались всего два дня. — Целых два дня! Хосок посмеивается, думая о том, как его парень преображается в постели, стоит только поиграть языком с его сосками и прикусить натянутую кожу на рёбрах. Больше никакой прохлады во взгляде, никакого контроля. Юнги слышит все мысли Чона, и он собирается с силами, чтобы уловить в возбуждённой пустоте его головы самые горячие и грязные мысли. Юнги хочет, чтобы сбылись они все. Он слышит, как Хосок мечтает у себя в голове о том, как будет входить в него и одновременно растягивать себя пальцами… Их дрожащие дыхания смешиваются в новом поцелуе, и Юнги поднимает к лицу хосоковы пальцы, чтобы вобрать их в рот, не прекращая смотреть на своего потрясающего парня, с его растрёпанными волосами и покрасневшими от возбуждения щеками. Его потрясающие длинные пальцы одной руки во рту, а другой— на члене; Юнги кажется, что он в грёбанном раю, и он слышит, как где-то в соседней комнате лопается стекло. — Прости, — извиняется Хосок за потерю контроля, но быстро искупает вину, обхватывая оба их члена одной рукой, надавливая большим пальцем на покрасневшие головки. — Как подросток, — Юнги бурчит, но Хосока целует. — Учись, блин, сохранять самообладание! Ещё перьями обрасти тут. — Разве я могу, когда рядом ты? Юнги закатывает глаза, и через мгновение уже шипит от невыносимой стимуляции рукой и членом Хосока, который к тому же позволяет себе сильно укусить юношу за плечо, задерживаясь там зубами на несколько секунд. Юнги хочется ругаться и запрещать кусать себя, но не может. Он любит это. Хосоку не нужно иметь особенный дар, чтобы понять все и перевернуть Юнги на живот, заставляя встать на колени. Зубы Хосока в жадном поцелуе царапают чуть порозовевшую от трения о покрывало ягодицу Юнги, такую чувствительную, что на ней ещё остались следы двухдневной давности. Хосок с великой радостью их освежает, не скупясь вылизывать языком, пока не получает умоляющий хриплый вздох Юнги. А после — припадает губами к анусу. Язык проникает так легко, что Хосок невольно стонет, заставляя Мина прогнуться в спине от вибрации и горячего дыхания. — Ты себя растянул? — едва не рычит Хосок, заменяя язык на палец. Он чувствует, что с лёгкостью войдёт и второй, а Юнги согласно стонет подаётся назад бёдрами, насаживаясь на фаланги тонких пальцев, чьи суставы ощущаются внутри так хорошо… — Прямо за твоей спиной, Хоб-а, — Юнги стонет, когда Хосок восторженно кусает его за ягодицу, продолжая входить пальцами всё глубже, двигая ими всё ритмичнее. — Тебе стоит чаще делать перерывы. Юнги смеётся, но тут же затыкается и хватает ртом воздух, падая на локти, когда Хосок задевает простату. С его губ срываются ругательства на латыни, и Чон улыбается. Целует в поясницу нежно, через раз надавливая пальцами на чувствительное местечко, пока не добавляет третий палец. Юнги так хорошо для него сжимается… Так же хорошо, как это делал бы для него Хосок. Что он и сделает совсем скоро, потому что так любит радовать своего парня и раскрываться для него. — Ты покормил кота? — спрашивает Хосок вот так просто, всё ещё трахая Юнги тремя пальцами. — Чёрт, да. Это сейчас так важно? — Юнги ненавидит этот болтливый рот. Но он не знает, что делал бы, не будь Хосока рядом, не задавай он во время секса вопросы о грёбаном коте. — Почему я вообще с тобой живу? — Не знаю, — Хосок наклоняется к шее Юнги, и тот кожей чувствует его улыбку, вместе с поцелуем впитывает всё его счастье и не сдерживается. Позволяет уголкам губ благоговейно разъехаться в стороны, когда Хосок целует его в шею, вбирает в рот мочку уха, прикусывает и зализывает, опаляя влажную кожу дыханием. Мин в его руках так расслабляется… Отдаётся нежной неторопливой растяжке, невесомым прикосновениям к простате и мягким поцелуям от загривка к середине позвоночника. — Может, поэтому? Хосок извлекает пальцы, и спустя всего мгновение, пока Юнги ещё совсем раскрыт для него, заменяет их на член, входя резко, но не слишком глубоко. — Блять… — тянет Юнги, запрокидывая голову, позволяя Хосоку обхватить шею рукой и использовать в качестве опоры, чтобы двигаться дальше. Юнги безвольно машет в воздухе руками и опирается о подушки, чтобы не задохнуться. Но он так это любит… Высовывает язык и поворачивает голову, чтобы Хосок мог вобрать его в рот в развязном мокром поцелуе. Парень, который не вылазит из мешковатой одежды с радужными принтами и любит какао, проникает в Юнги всё глубже, покачивая бёдрами плавно, в известном и приятном лишь им с Юнги ритме. Хосок всегда двигался хорошо… Изящно и плавно, одуряюще ритмично, а когда входил в Мина или демонстрировал изящную растяжку, раскрываясь для него — был самым потрясающе гибким и выносливым любовником. Юнги обожает это. Он всё в Хосоке обожает, и протяжно стонет, когда тот отпускает его шею и переворачивает на спину, целуя в губы так остервенело и жадно, будто не делал этого вечность. Ослеплённые поцелуем, они нашаривают ладони друг друга и переплетают пальцы по обе стороны от юнгиевой головы. Хосок шепчет о том, как любит Юнги, входит в него до упора и получает команду об ускорении, когда Юнги ногами обхватывает его поясницу и недовольно стонет в поцелуй. Они почти задыхаются, когда Чон начинает входить быстрее, а Юн забрасывает руки за голову, хватаясь руками за прутья изголовья кровати, чтобы та не скрипела, и чтобы Хосок мог смотреть, как красиво он запрокидывает голову, прогибается в спине, как рёбра натягивают бледную кожу. Хосок сдувает с челки раздражающее перо и припадает губами к такой открытой и оставленной совсем без внимания шее Юнги. Зубы колдуна, в ритм размашистым толчкам внутри Мина, сжимались на самых сочных участках кожи, а когда верхней части тела стало мало, Хосок забросил юнгиевы стройные ноги себе на плечи и припал губами к внутренней стороне бедра, вызывая у возлюбленного всё более отчаянные и несдержанные стоны. — Ты такой потрясающий, — шепчет ему Хосок, присасываясь к местечку у колена и попадая членом по простате Юнги, отчего тот буквально взвизгивает, срываясь на рык. Чон обожает контраст его голоса. Он может делать, что угодно, лишь бы всхлипы превращались в утробные рычания и раскрытые хриплые стоны. — Такой только для меня. Так хорошо меня принимаешь, Юнги… Мин кряхтит и так истерично дышит, что Хосок, если бы не знал его, уже испугался бы. Но Юнги на грани, внутри него все пылает, тело требует жара тела Хосока, и он тянет его руками за шею, чтобы привлечь к себе и поцеловать, едва не рыдая в чужие губы. Юнги слышит, как Хосок любит его, как он гордится им, как трепещет его сердце от этих отчаянных вскриков. Он слышит, как бёдра возлюбленного ударяются о его собственные, чувствует, как ноют мышцы, и он так плотно сжимается вокруг Хосока, что тот только и может, что толкаться в простату, не в силах проникнуть глубже. Но так — в самый раз. Юнги закрепляет свои мысли, которые ещё остались, новой порцией всхлипов, и на этот раз его собственные зубы смыкаются на стыке шеи Хосока. Сжимает их до того, что Чону приходится буквально закричать в подушку, продолжая мстительно долбиться по простате Юнги, пока Мин наконец не выпустил его из плена зубов, вместо этого царапая спину ногтями, кончая с его именем на губах. Хосоку нужно ещё несколько толчков в расслабленном теле, которое он позволяет себе истязать сладкой посторгазменной пыткой. Чон продолжает двигаться в стонущем Юнги, обхватывая его всё ещё твёрдый багровый член рукой, проводя по нему совсем невесомо, но достаточно для того, чтобы Юнги подбросило на кровати. Юноша сжимает Хосока так сильно, что у того перед глазами бегают искры, а от крика Мина и приближающегося оргазма в ушах оглушительно звенит. Всего дважды толкнувшись в тело, которое Юнги отчаянно пытался высвободить из плена, Хосок кончает внутрь, заглушая их крики в поцелуе. Им нужно время. Точнее сказать, целая вечность, чтобы прийти в себя и вспомнить, как дышать, а заодно и собственные имена. — Ты животное, — охрипшим от криков голосом шепчет Юнги, глядя куда-то мимо Хосока. — Спасибо, — Чон прыскает со смеху, подрагивая на локтях, так и не удосужившись выйти из Юнги и лечь в постель нормально. — Я не тебе. Этот кошак за нами наблюдал последние минут пятнадцать. Хосок, смотрящий до этого только на влажное от пота с прилипшей ко лбу чёлкой лицо Юнги, на его алые блестящие губы и красные от укусов шею и плечи, наконец повернулся к дверному проёму, где на них уставились два круглых осуждающих изумрудных глаза толстого чёрного кота. — Ты серьёзно смотрел на него, а не на меня? — нахмурившись, спрашивает Чон и поворачивает на себя лицо Юнги, нежно ухватив за острый подбородок. — Ревнуешь меня к коту? — Мин хихикает и обнимает Хосока за шею, даже не замечая, что внутри него уже обмяк член. Он чувствует себя так по-правильному заполнено и влажно, что напрочь отказывается выпускать Хосока. Лишь настойчивее обхватывает руками и ногами, целуя в щёки, нос и губы. — Ты ревновал меня к книге, — констатирует Хосок, прежде чем увидеть, как Юнги снова улыбается ему той самой улыбкой, от которой внутри всё застывает, а потом взрывается. А потом снова покрывается льдом и разбивается на осколки, которые тают внутри и душат горячим паром. — Я так люблю тебя… Очень сильно. — Я тоже люблю тебя, — Юнги улыбается всё шире, а Хосок не может смотреть на него и слепнет. Вот же засранец! Сразу видно, у кого нахватался. — Извини за плечо. Мин подцепляет пальцами капельки крови с глубокого укуса на карамельном плече Хосока, и тот несдержанно шипит, обещая приложить травы с утра. Однако ему не хочется ускорять заживление этой раны. Так же, как и тех, что были на красивом сахарном теле Юнги. Чон нехотя слезает с Юнги, с истощённым стоном приподнимает одеяло, чтобы забраться под него и утащить за собой Юнги в объятья нагретых их телами простыней. Им тепло. Подушек много, и они тонут в них так же добровольно, как и в чувствах друг к другу. А потом на постель с третьего раза неуклюже запрыгивает кот и укладывается в ногах, лениво играясь лапой с выпавшим из волос Хосока пёрышком. — Смотри: снег пошёл, — с улыбкой на лице подмечает Чон, глядя за стекло, в котором отражались и они с Юнги тоже, обнимающиеся, растрёпанные и счастливые. Самый лучший пейзаж. — Сходим за ёлкой? — Купим искусственную, — Юнги завороженно смотрит на белые хлопья, которые к утру должны приворожить серую землю десятью сантиметрами зимнего волшебства. А даже если и нет, они с Хосоком вполне в состоянии сделать так, чтобы снег не прекращался всю зиму, было безветренно и минус четыре: не холодно и снег не тает. — Искусственная не пахнет, — лениво возражает Хосок и щёлкает пальцами, заставляя весь свет в доме погаснуть. Только фонарь за окном светит сквозь шторы, делая видимым сверкающий хрустальной пылью снегопад. — А тебе лишь бы пахло! Я куплю тебе хвойную свечку. — Это не то. — Зато убирать не надо. Они ещё с час проспорят о том, какая ёлка лучше, пока Юнги не начинает плеваться перьями, а Хосок не шутит о том, что на второй заход их сегодня не хватит. Мин будет дуться всего десять секунд, прежде чем его грудь не обовьют любимые руки, и он не расслабится, засыпая под урчание кота в их ногах. И даже если они поругаются из-за ёлки, Юнги и Хосок всё равно знают, что ссора их закончится в этой самой кровати. Главное, чтобы снег не таял, падая на землю, а книга и дальше писалась легко. Чтобы какао с сердечками на молочной пенке, новые наушники для Юнги под ёлкой и специальная птичья расчёска для Хосока. Всё хорошо. И никакое это не колдовство и не сказка, а самая настоящая, реальная любовь.

Конец.