Поговори со мной

Сегодня к их маленькому отряду присоединились двое мужчин и одна девушка с кривоватым красным крестом на рукаве, будто выведенным кровью. Барни не нужны были имена этих людей, чтобы знать: они готовы сражаться за свободу до последнего вздоха. Оранжевая лямбда на одежде и полные отчаянной решимости взгляды говорили сами за себя. До Цитадели рукой подать. Наутро Калхаун, Фримен и другие члены Сопротивления обесточат Поле Подавления Рождаемости. Многие из них, а то и все разом, будут разобраны на атомы. Но это произойдет только завтра. Пока что в их истощенных телах теплится жизнь, а в усталых душах — надежда. Сити Семнадцать погрузился в зыбкий холодный сумрак, вспарываемый резким белым светом прожекторов. Над их временным убежищем то и дело проносились боевые и десантные корабли, сотрясая дома; в рации, оставшейся у Барни со службы в ГО, отрывисто переговаривались патрули комбайнов. Из громкоговорителей безостановочно грохотал голос Брина, взывающий к «благоразумию» Фримена. Повстанцы же практически не разговаривали, только жались к бочке, в которой догорали старинные картины и роскошный комод красного дерева. Одни лихорадочно перебирали в голове детали плана, другие предавались несбыточным фантазиям о светлом будущем, третьи, напротив, плавали в призрачном бульоне прошлого, вспоминая деньки, когда их главной проблемой был выговор от начальника за опоздание на работу. И подо всем этим тихо стелились мысли о смерти. Барни старался ни о чем не думать, потягивая пиво, добытое в одном из полуразрушенных спальных районов. — Тоже своего рода средство подавления, да? — пошутил он, когда грозная речь Администратора Земли началась заново. Гордон поднял на Калхауна тяжелый, бесстрастный взгляд, и Барни быстро отвел глаза, делая вид, что заинтересован мутным содержимым своей бутылки. Несмотря на всю свою внешнюю браваду, он побаивался Фримена. С какой стати этот молодой физик-теоретик так хорошо разбирается в оружии и метко стреляет? Мурашки пробегали по его спине, когда он смотрел, как Гордон хладнокровно, почти вальяжно начиняет патронами помповый дробовик или резким уверенным движением вставляет энергетическую капсулу в импульсную винтовку Патруля. А грави-пушка и монтировка так вообще стали его третьей и четвертой руками. Он был Несущим Смерть, карающим своих врагов без колебаний, без страха. Не хотел бы Барни оказаться на его пути. Почему же все-таки одиночка-Гордон рискует жизнью, помогая Сопротивлению? Он оборвал все личные связи и закрыл счета, когда принял решение заточить себя в Черной Мезе, а сейчас, спустя двадцать лет после Инцидента, почти никого из его друзей и коллег не осталось в живых. Это не его война. Ничто не мешало Гордону спеться с Альянсом или сбежать. Получив назад свой костюм, Фримен мог бы не лезть в самое пекло, чтобы вызволить Вэнса из Нова Проспект, или вытащить самого Барни из-под пуль снайперов. Он ничем не мотивировал свои геройские поступки, да и вообще был парнем неразговорчивым. Калхаун на днях поинтересовался у Магнуссона, не немой ли он, на что получил зловещий и загадочный ответ: «лучше бы был». Конечно, для выживания Гордону необходимы ресурсы и знания, накопленные Сопротивлением, но здесь явно было замешано нечто большее. Чувство долга? Желание насолить Брину? Или все-таки сострадание? Калхаун не мог отделаться от ощущения, что люди для него не больше, чем мебель. Гордон Фримен стал для человечества символом, путеводной звездой, но, кажется, ему самому было на это совершенно наплевать. Барни снова украдкой заглянул в отрешенные зеленые глаза и увидел в них хищника, преследующего свою добычу. «Состраданием тут и не пахнет,» — поежился Калхаун, вновь покрываясь странными мурашками, которые ползали глубоко под кожей. Надетый на палку хедкраб вкусно шкворчал. Барни сглотнул слюну, с нетерпением потирая руки. Если удалить клюв и прочую несъедобную дребедень, то он очень даже ничего, все же вкуснее, чем осточертевшие костлявые вороны. Обжигаясь, он снял тварь с костра и поделил между товарищами. Протянул Фримену ножку: — Будешь? Гордон медленно покачал головой и прямо в костюме опустился на грязный матрас, обнаруженный в одной из комнат. Не ест. Не разговаривает. Ни разу крепкого словца не обронил, когда ему доставалось. Это обстоятельство начинало здорово напрягать. — Ну же, тебе силы понадобятся завтра, — наседал Барни, — вортигонты и буллсквиды жрут их пачками, значит и нам можно. Гордон фыркнул, и Калхаун приободрился, подталкивая мясо к нему. — Осторожно, док, горячее. Фримен спокойно ел, будто совсем не ощущал жара. Жир стекал по его черным перчаткам и катился вдоль локтей. Барни попробовал последовать его примеру и зашипел. «Вот же долбаный сверхчеловек!» Впрочем, боль в обожженном языке не мешала ему продолжать болтать: — Хорошо, что доктор Кляйнер не видит эту малышку зажаренной. А то его удар бы хватил. Гордон с сомнением кивнул. Хотя Барни могло и показаться — языки пламени выхватывали его лицо из темноты редко, будто неохотно. Он опять поймал себя на том, что глазеет на него исподтишка. Чертовски привлекательный мужчина. И чертовски молчаливый. Даже Аликс не смогла растопить этот изумрудный лед. «А я и рядом не стою с этой красоткой!» Подавив разочарованный вздох, он погрузился в воспоминания о деньках, когда Барни Калхаун был офицером охраны американской Черной Мезы, а не гребаным ветераном Сопротивления. Шутковал с еще живыми и здоровыми друзьями про «высоколобых» и «очкастых» ученых и не слишком обращал внимание на какого-то там очередного младшего научного сотрудника. Интересно, до того, как начался кромешный ад из уничтожающих все на своем пути HECU'шников, сотен монстров и ходячих трупов, был ли Фримен таким же молчаливым, как сейчас? Кроме того, Гордон в одиночку пересек мир Зен, дойдя до самого Нихиланта; и кто знает, каких трудов ему стоило выбраться из его ментальных сетей. Пережив такое, Барни, наверное, тоже бы замкнулся. Доев, Фримен лег спать, уютно подложив ладони под щеку. Остальные повстанцы тоже расползлись по углам, спасаясь от сквозняков. Кое-кто уже похрапывал. Все они порядком вымотались. Калхаун расположился на расплющенных картонных коробках, служивших ему сегодня постелью. Никто не возражал, чтобы единственный наличествующий матрас уступили Фримену. Фримен тоже не возражал. Ни единого слова не сорвалось с его губ, ни одна мышца лица не дрогнула с момента, как Барни встретил его на перроне. Даже в разгаре самой кровавой бойни его лицо оставалось нетронутым эмоциями, и это в равной степени как притягивало, так и настораживало. Монотонный голос Брина и полный желудок делали свое дело, Калхаун начал засыпать. В побитом жизнью костюме гражданской обороны было довольно тепло, а точеный профиль Гордона в поле зрения успокаивал. «Все будет хорошо». Барни проснулся глубокой ночью от неясного, встревожившего его звука. Осторожно обвел глазами незатухающее небо Сити Семнадцать и будто бы во сне перевернулся на другой бок. Никого постороннего. Часовой, изможденный афроамериканец лет сорока, показал ему большой палец. Приснилось, что ли? Звук повторился. Это стонал во сне Гордон Фримен, глухо, точно от боли. — Не надо… — мужчина поморщился, отчетливо произнося слова. — Прочь, уйди... Я не хочу! Голограмма Брина как раз начала по тысячному кругу читать свою проповедь, заглушая стенания Фримена. Барни поглядел на остальных своих соратников — те спали, как убитые, а часовой отвернулся к окну, посасывая бычок. Пользуясь тем, что на него никто не смотрит, он подобрался к Гордону, вползая бесшумно, как змея, на пропахший плесенью матрас. Он рисковал. Фримен наверняка развил привычку спать чутко, как и он сам. Сейчас проснется и как даст ему прикладом по лбу. Не проснулся. На нем же был, мать его, костюм, то и дело пичкающий его препаратами. Еще в старой-доброй Черной Мезе, подбирая сотрудника группы Лямбда, свалившегося с лестницы, Барни самолично слышал, как электронный женский голос в костюме декларирует: «Обнаружен тяжелый перелом. Введен морфий». Калхаун, ведомый острым приступом сочувствия, обнял вздрагивающего мужчину. Тело Фримена было ледяным — HEV 5 запирал все тепло внутри себя, чтобы не дать ему замерзнуть. Лишь лицо и шея оголены, и Барни, да простит его покойная, чрезвычайно религиозная матушка, прикоснулся носом к мягкой коже, вбирая запах самого Мессии. Горький, адреналиновый, маскулинный. Дико возбуждающий. Барни припомнил, что давненько не зажимался в углу с каким-нибудь повстанцем, бросившим пить ту подавляющую либидо дрянь, которую раздавал всем дядюшка Брин, похожий на злую копию Санты. Барни с силой отмел эти мысли, поглаживая Гордона по волосам. Калхаун ощутил, как дыхание Фримена, щекочущее его макушку, выравнивается. Подержал его еще немного и откатился обратно на свои холодные картонки. Чувства мужчину обуревали самые разные, но армейская выучка позволила ему быстро заснуть. *** За завтраком Барни не лезли в горло холодные бобы, и он отдал всю банку доку. Фримен посмотрел на него как-то уж слишком пристально, даже подозрительно, но еду принял, орудуя вилкой с теми же отточенными, молниеносными движениями, с которыми вертел вообще любым оружием в этом и пограничном мире. Барни тихо порадовался, что Гордон все-таки не проснулся. А то эта вилка с недостающим зубцом могла очутиться у него в глазу. Взяв себя в руки, он собрал отряд вокруг бочки для последнего брифинга.