Что гложет Уизли

Сидеть в кресле, поджав одну ногу к себе, и подолгу глядеть на второе, чуть более широкое и высокое, но пустующее со злосчастного мая 1998-го, стало моей привычной деятельностью. На журнальном столике небрежно раскиданы газеты, в которых упоминается событие, отнявшее у меня друзей, родителей и мужа. В сносках под заголовком списки опознанных погибших, стоящих за каждой бездушной цифрой. Прошло шесть лет, а я всё ещё перечитываю одиннадцатую, где мелким, полустертым шрифтом указано: «Фред Уизли». Я снова бросаю взгляд на неё, и даже самая титаническая невозмутимость уступает место обжигающей, почти физической боли. Мне почему-то кажется, что он здесь. Витает по комнате, дарит сногсшибательные поцелуи и самые нежные объятия. Да, он здесь: в каждом сказанном слове, в каждом вдохе и выдохе. Травит шутки и рассказывает, как поживают Тонкс с Люпином. Если бы только я могла его услышать… Но вместо слов милого сердцу я слышу оглушающий, истошный крик из соседней комнаты. После гибели Фреда я предложила Джорджу пожить в нашей квартире, в надежде, что эти невыносимые ощущения, комом стоящие в горле, получится пресечь. Я и подумать не могла, что все следующие дни, перетекающие в года, я буду просыпаться с мыслью, что неподалеку бродит Фред, что именно он читает свои нелепые брошюрки, он в лихорадочных всплесках вдохновения и энергии что-то долго строчит на салфетках; что-то, что позже станет рецептом к очередной волшебной вредилке. И я хотела бы плакать от этого, если бы внутри ещё остались слёзы. Я стремглав несусь к двери, бью по ручке и оказываюсь в комнате. Вижу Джорджа: его бросает по всей кровати, на лбу пульсирует венка, а зрачки открытых глаз давно заменили радужку. — Нет, я прошу, убирайся оттуда! — ему сложно говорить. Прерывистое дыхание заставляет глотать части слов, но я понимаю каждый произнесённый им звук. — Фред, родной, подумай о нас, не иди! От этого я и сама невольно начинаю кричать, не сумев совладать с собой, взять эмоции под контроль, но тот час же закрываю рот рукой, стискивая пальцы. — Дыши, милый, — я поднимаю его, прижимаю к себе, а он полосует ногтями мою кожу, но мне на это душераздирающе всё равно. — Только дыши, Фредди. Я даже не замечаю, как в очередной раз путаю их имена. И он этого не замечает. Он привык, что я никогда не называю его Джорджем. Мужчина дрожит и плачет, захлёбываясь, продолжает ронять обрывки фраз, пока я колотящимися руками в потемках ищу уже набранный и подготовленный шприц. Простые снотворные давно перестали давать какой-либо эффект, они только усугубляют ситуацию: так его сложнее разбудить, оттого и мучительнее процесс и для него, и для меня. Пичкать его таблетками вечно я тоже не смогла бы. Уж лучше самой травиться. Я хватаю его за руку, молясь попасть с первого раза, и медленно ввожу иглу под кожу, впрыскивая лекарство. Он успокаивается почти сразу и затихает, но больше не говорит ни слова. — Мне побыть с тобой? — молчание. Я признаюсь сама себе, что это самое громкое в моей жизни молчание. Оно медленно разъедает меня, сжигает все внутренние опоры. У нас с ним одна на двоих боль, мы это понимаем. И я давно перестала отделять свою от не своей. Я забираюсь на кровать, укладываясь поверх одеяла на соседней подушке. Кладу руку на его грудь, на секунду представляя перед собой старшего близнеца. Я чувствую, как сбито он дышит. И знаю, что он давно не спит.