Мой первый друг, мой друг бесценный!

Александру Сергеевичу было плохо. Снег валил и валил. Стихи не писались. Будто бы его талант завалило снегом, придавило к мокрой земле. Пушкин опустил очередной стакан клюквенной настойки. О боже, какая гадость! Это варево ему всучили в деревне, когда он ходил Семёнычу. Вернее ходил он конечно к его средней дочери - Анке. Анка - баба ничего, круглолицая и плечи округлые, только толку от нее мало. Это что получается: час пешком через заснеженный лес ( без коня, чтобы не привлекать внимания, не признаться же Семёнычу что он трахает в амбаре его дочь!), бутылку настойки всучили, а встало у Пушкина только через 20 минут усердных, но тщетных Анкиных стараний. Бабы - что с них взять?! Пушкин откинулся в кресле своего небольшого, обитого зеленым сукном кабинета, выходящего окнами на аллею к дому. Как же скучно! Он закрыл опухшие глаза. Только бы не видеть снега, прогнать туман, скрывающий слова, из головы, не чувствовать льняной одежды. Как же скучно, как надоело. Александр вскочил и яростно скинул с себя всю одежды, оставив только длинную рубаху. Почувствовав свободу внизу он на минуту успокоился. В доме по его просьбе начали топить - так барину все опостыло, что он отказался даже жить с Ариной Родионовной в ее маленьком домике, а то и ее ненавидеть начнет! Как воздух ему нужно было прикосновение чьих-то сильных рук,(каких он не нашел среди набожных крестьяночек) чьи то рациональные речи, лишенные сентиментальных деревенских мудростей. Вот что спасло бы его, его писательскую карьеру, дух и зудящее тело. Пушкин опять закрыл глаза. И тут он услышал это. Эту песню свободы - топот лошадей по заледенелой дорожке. Александр Сергеевич не мог поверить своему счастью и припал к окну, скрывая голую половину тела за занавеской. Кто же это? Офицеры приезжали его проверить только тертьего дня, да и коляска местная, такие водятся на ближайшей почтовой станции. И тут мужчина остолбенел. Из скрипучей коляски первыми на девственный снег ступил лакированный сапог. За ним из проёма показались блестящие прямые волосы, тонкий нос и русые усики. И при виде этого знакомого, округлого лица под Пушкиным подогнулись тощие коленки. - Ваня, друг мой, - прохрипел Александр Сергеевич, хватаясь за штору. И в следующий миг он уже стоял на заснеженном крыльце в одной рубахе, дрожа не от холода, а от счастья. Иван Иванович Пущин стоял напротив него в нескольких метрах, иронично выгнув бровь. И только в его серо-голубых глазах, будто два неба, два счастливых небосвода, только в них Александр видел как рад его товарищ встрече. Перед Пушкиным пронеслись все их лицейские годы, все их проказы, и все прикосновения, и тихий Ванин голос глубоко ночью, когда они переговаривались из-за стенок своих комнаток еще мальчишками... - Ну здравствуй, бунтарь!, - нетерпение сквозило сквозь притворную насмешку в голосе Ивана Ивановича. В Пушкине напряглась какая-то неведомая струна, и лопнула сладко зудя, когда Пущин оказался в его объятьях. Они простояли так кажется целую вечность забыв обо всем, сгорая от любви, дрожь узнавания щекоча окатывала их обоих, одного укутанного в шубу и сюртук, другого наполовину нагого. - Холодно, Сашка, пойдем в дом, совсем в дороге околел! - пробормотал Пущин. Пушкин опомнился и втащил его в дом не выпуская из обьятий, через главный вход, через бильярдную и обеденную и нехотя отделился от сильного тела товарища только когда они оказались в кабинете. Иван мягко оттолкнул его, Сашка отскочил на другой конец комнаты. Пущин тем временем стягивал промокший плащ. - Хе, да это в вашей деревне мода такая, в одной рубахе, без штанов?,- Пущин не церемонясь разглядывал друга, взгляд его остановился у Саши между ног, он пробормотал себе под нос - а ты все еще...ничего... Горькая обида медленно поднималась в горле Пушкина, он и забыл, что не одет, так горела каждая клеточка его тела, так хотелось ему опять прижаться к сильному, статному и мягкому мужчине напротив него. - Ну что ты, что ты, как грустная обезьянка! Вот черт, проклятый плащ... Замочки на дорогом Пущинском плаще все не поддавались, Саша подбежал к нему и играя стал ему помогать, Иван хохоча отбивался, они боролись так как кода то в лицее, рука сюда, рука туда, толчёк в сторону, щекотка, рука Пущина идет вниз.... Саша обмер. Точнее обмерло все его тело, кроме одной его части. Той части, которая сейчас находилась в холеной руке Вани, которая оказалась там совершенно случайно, но пути обратно уже не было... Пущин испугано посмотрел ему прямо в глаза, не выпуская моментально набухшего члена из рук. - Я не...., - пролепетал Саша, только на это сейчас хватало сил. Как у него так быстро, встало так высоко!? Пущин быстро провел рукой вверх, стараясь убрать ладонь, но сделал этим только хуже. Из Сашиных губ вырвался стон наслаждения. Одно движение, и его ноги уже превратились в шаткие башенки из игральных карт... Пущин оттолкнул его на постель. Саша повиновался. Его кровать стояла тут же, напротив стола, покрытая темно зеленым одеялом и скрытая от глаз проходящих под окнами плотным пологом в тон. И теперь Пушкин лежал на ней пластом, только красный член стоял колом, едва ли не пульсируя изнутри. Как же долго он этого ждал... теперь все зависит только от Вани... "о боже, пусть он коснется меня еще раз, пусть не разобидится!" Пущин стоял над ним. Теперь в его глазах не было ничего, только где-то в глубине разгорался костер вожделения. - Слушай сюда, - прохрипел Иван, медленно стягивая сюртук, - все будет. Только никаких поцелуев, мы же не педики, и... ты должен меня хорошенько попросить! Проси! Сейчас же! - Пожалуйста, - простонал Пушкин, Ванина рубашка упала где-то, приятно пощекотав его голые ступни. - Пожалуйста, что? - Пущин так медленно расстегивал брюки, что Сашино сердце готово было разорваться, - я не слышу! - Пожалуйста...потрогай меня, - откуда это смущение, почему же он не может говорить все то, что говорил всем этим деревенским девушкам, тиская их груди? О, зачем Пущин так его так мучает!? - Как скажешь, - Пущин стащил с него рубашку, провел руками по его белому животу и... "ниже, ниже, мысленно молил его Саша", но вместо этого Иван взметнулся вверх и ущипнул его за соски. - Пожалуйста, подрочи мой член!, - это была последняя капля, его пенис горел, в яичках бились кометы, он мечтал об этом прикосновении... Хммм, ну если ты так просишь..., - иронично промычал Пущин. Он оставил теребить соски, сел распластанному другу на колени. Потом мучительно медленно провел одним только пальцем от основания члена к головке. От этого Пушкин застонал, как стонет скрипка под легким ударом смычка. А когда Пущин водя по его животу и внутренним сторонам бедер одной рукой, стал массировать головку другой, Пушкин затрясся, и замолк. И вот уже рука Пущина ходит вверх и вниз по гигантскому члену, воркуя строчки из каких-то стихов, трет друг об друга яички, тесно-тесно сжимает его, а Саша дергается от удовольствия, стонет все громче. Насмешливые пальцы двигаются все быстрее и быстрее... - Да, да, еще, я сейчас кончу...,- пролепетал Пушкин теряя связь с реальностью от блаженства... - Ан-нет, друг мой!, - Рука тот час же отдернулась, на газах Пушкина выступили слёзы. - Пожалуйста, дай мне кончить, я так не смогу, не уходи, еще.., - он уже собирался закончить сам, но стоило ему опустить свою ладонь, то Пущин сразу же вернул ее в обратное положение. - Нет, в программе концерта есть ее один номер. С этими словами его штаны упали на пол, обнаружив его собственный, тоже высокий член. Пушкин понял его замысел. Ему было немного страшно, но в этот момент ему нужно было только одно - кончить наконец, его бедный член начинал гореть, ожидая чувственных рук любовника. - Расставь ноги пошире. Пушкин опять безропотно повиновался. Гордость сейчас не имела значения. Пущин вошел не сразу. Сначала он массировал дырочку ануса играя с истекающим смазкой членом партнера, а своим упираясь в его бок. Потом вставил Саше в попу один палец. Пушкин завыл - так это оказалось приятно, в сочетании с широко разведенными коленками и оттягиванием яичек! Пару минут спустя Иван опять убрал руки. - Трахни меня! Трахни как следует!, - вырвалось у Пушкина. Ответ не заставил себя ждать. Пущин вошел в него, приятная теснота наполнила Сашу, головка Ваниного пениса вновь и вновь упиралась в его точку Джей. А тем временем Ваня быстрее и быстрее дрочил его член. Так прошла почти вечность, самая прекрасная для Пушкина, столько месяцев просидевшего в одиночестве, наполненная наслаждением и страстью. Его живот надувался все чаще и чаще, не было сил даже рыдать от радости. И в тот момент, когда ему казалось, что он больше не выдержит, его желудок как будто взлетел за чреслами вверх. Пушкин закричал, сжимая ягодицы и приподнялся над кроватью, самостоятельно впихивая себя в сильную мужскую руку. И через мгновение он облил белой жидкостью умелую руку Пущина. Все закончилось. Прекрасное, пьянящее тепло разлилось по телу. - Учти, с утра будет твоя очередь!, пробормотал Пущин, падая рядом с ним на постель. Александр Сергеевич долго еще не мог опомниться...