Предрассветное

Тобирама Сенджу — не красавец. Лицо у него суровое, и светлые брови часто хмуро сведены к переносице, отпугивая недружелюбным выражением слабонервных. С таким не поболтать о пустяках, да и под колючим взглядом багровых, часто суженных подозрительно глаз, чувствуешь себя, как под скальпелем. Шрамы, пропитанные давным-давно краской, пересекающие щеки и подбородок, не добавляют ему привлекательности, да и вряд ли ему есть дело до того, как они смотрятся на бледной от природы коже. От солнца Тобирама чаще всего прячется, ведь любой загар обернется солнечным ожогом, красными пятнами расцветающим на коже — малоприятные последствия выверта генетики. Он опрятен, но можно заметить на ладони у большого пальца пятнышко чернил — опять сидел допоздна над документацией. Широкие плечи Сенджу чуть ссутуливает после непрерывного сидения в одной позе, но если выпрямится, да станет во весь рост, словно в струнку вытягиваясь, нависая над кем-то высокой тенью, сразу становится внушительным — и опасным. И нежностью прикосновений похвастать он не может — ладони у него с огрубевшей кожей, чуть шероховатой, лицо часто обветренное, а губы трескаются, и видно кровавые пятнышки в этих трещинках. Тобирама не собирает десятки восхищенных взглядов и вздохов, но, честно говоря, Мадаре на то наплевать. И, вплетая длинные пальцы в мягкую, словно пух, белоснежную шевелюру, он не думает о том, как после длительной миссии они неаккуратно наспех подрезаны, а кое-где — и подпалены. Привкус крови не портит жадных поцелуев в темноте, пока шуршит торопливо сбрасываемая одежда под тихие ругательства на плохо поддающиеся застежки. Под рассветными лучами Мадара поглаживает кончиками пальцев росчерки шрамов на щеках мирно спящего рядом Тобирамы, и улыбается. Во сне его лицо расслабленно — так, что и не сравнить с сосредоточенным, чуть насупленным повседневным выражением. Красота — в глазах смотрящего, и Мадара видит перед собой самого прекрасного человека, которого встречал.