Люди любят

— А люди любят. Они стоят с букетами в метро, — задумчивая, но вполне красноречивая мысль взлетает куда-то к небу, ожидаемо ударяясь о потолок и оставаясь, впрочем, навсегда запертой в просторной, но тем не менее совершенно закрытой комнате. За панорамными окнами — жизнь. Чья-то, другая, не Олега. Она кипела, радовала и огорчала, но люди там, всему назло, любили: ведь если добывают алмазы, значит на кольца с камнями есть спрос. — Я тоже могу ждать тебя с букетом в метро, — тихий смешок разрезает пространство комнаты на фигуры и линии, разбиваясь на три сотни осколков. Олег мысленно считает «Раз, два, три, четыре…», и на «четыре» Саша поднимает глаза, и взгляд у него теплый, подобно здешнему, совсем не похожему на московское, солнцу. Олег думает, что такое же, но в уменьшенной версии солнце поселилось у него под ребрами вместо сердца. Люди за окном, наверное, радуются, будто ждали свидания целый год. Целуются, скорее всего, падая от невыносимого количества эмоций на чистый, нагретый за день песок на пляже и чувствуют, как от прозрачных лазурных волн намокают волосы. — А зачем? — Олег передергивает плечами, возвращаясь в реальность. — Любовь не в этом. Саша, конечно, понимает, о чем ему тут говорят. Вечер выдался меланхоличным и спокойным, они проспали весь день, будто спешить совершенно некуда, а у Олега, конечно, все еще болит ссадина на ладони, которую Саша вчера пятнадцать минут залечивал не перекисью водорода и зеленкой, а россыпью поцелуев вокруг. Нет, перекисью, конечно, тоже, куда без этого. — А еще люди любят эти чертовы гранаты, — Олег звучит так уныло, что Саша еле удерживается от того, чтобы подорваться и перетащить его на скрипучий диванчик в крепкие объятия. — И ты любишь. Научи? Олег возле стола стоит, держа в пальцах один из гранатов из вазочки. Выглядит не очень. На вкус кисло. Он думает, что надо быть в каком-то роде мазохистом, чтобы есть что-то подобное — потому что с его везением одна из косточек обязательно застрянет в горле. А Саша вздыхает в который раз за сегодняшний вечер и опускает ноги на холодный пол, не особо, конечно, желая это делать: Олегу вечно жарко, и кондиционер в квартирке не выключается даже ночью. Саша не против, если, конечно, Олег соизволит побыть лапочкой и поваляться подольше в постели. — Я люблю тебя, — он касается прохладными пальцами горячей кожи на шее Олега и, слегка сжав, заставляет двинуться навстречу. — А гранаты эти… Да и хер с ними. Фрукт, который Олег до этого крепко держит в пальцах, с громким стуком бьется о пол. Холодный. Саша, в смысле, холодный. Но Олегу, почему-то, все еще жарко, пусть чужие губы и ледяные, подобно изящным, как у пианистов, пальцам, которые давят Олегу на шею и нагловато бегут по животу. Когда-нибудь Саша перестанет на него так действовать. Когда-нибудь у Олега перестанут трястись руки каждый раз, когда Саша цепкой хваткой держит за бедро где-то в районе тазовой кости; но пока эти самые руки трясутся, потому что спортивки слишком тонкие, чтобы холод чужой ладони не ощущался на коже. Когда-нибудь Олег полюбит гранаты, но пока он любит Сашу и плавные, но четкие, хозяйские прикосновения. Его жмут бедром к столу, слегка оттягивают волосы — Олегу буквально приходиться слегка отклонить голову, поддаваясь и принимая правила игры. А Саше кажется, что в комнате уже не так уж и холодно. Он цепляет зубами горячую влажную кожу прямо под челюстью, но делает это столь аккуратно — Олег не любит остающиеся после подобных мероприятий следы. На тонкой бледной коже, испещренной сплетениями сосудов, они выделяются поразительно четко и появляются слишком легко. И Саша не рискует, потому что знает — получит потом по полной за такие выходки. Олег ладонью упирается в чужой живот, чтобы успокоить дрожь, а вторую руку опускает на стол за своей спиной, чтобы не свалиться на пол — этот ворох ощущений стал уже привычным, и Олег правда не понимает, почему до сих пор, спустя столько времени, его организм выдает такую реакцию на любые действия Саши в его сторону. Особенно — на поцелуи. Кожа на шее и изгибе плеча горит огнем, а Олег, правда, путается в чувствах, будто в сплетении лиан в лесу. — Саш. Этот отрывистый шепот вырывается у него непроизвольно и, скорее, похож на тихую мольбу, чем на протест. Саша поднимает голову, и Олег видит растерянность и страсть, мелькнувшие в его глазах, пытливо вглядывавшихся в олегово вспыхнувшее лицо. — Ты хочешь, чтобы я прекратил? — этот хриплый выдох почти в губы — сколько между ними сейчас, миллиметр? — заставляет Олега выдохнуть тоже. Он с силой трясет головой. Нет же, нет. То, чего он хочет, невозможно выразить словами. Улыбка, тронувшая сашины глаза, кажется какой-то неживой, и все же, прежде чем он опускает ресницы, Олег замечает, как в темных глубинах огромных зрачков сверкнуло удовлетворение. Саша, едва лишь ощутимо потянув Олега за густую копну волос, чтобы тот вернулся в нормальное положение, проводит языком по его шее и губами касается ключиц, пальцами поглаживая напряженные мышцы на животе. Олег боится дышать. Да и не может, в целом. Потому что жаркое дыхание Саши сбивает с толку. Потому что Саша ведет ладонью от шеи к плечам, к бедру, заставляет упереться в бедный стол всем весом. Саше Олег кажется ожившей идеальной статуей, и он смотритсмотритсмотрит, плавно скользя взглядом сверху вниз, не упуская ни одного изгиба и выпирающей косточки. Потом тот же путь проделывают его руки, с груди скользнув на талию и ниже, и обхватывают бедра, вместе со спортивными штанами спускаясь по ногам на пол. Выражение лица Саши такое, словно он испытывает сильную боль. Глядя на него, Олег отчетливо чувствует, что с ним тоже творится что-то странное. Он стоит неподвижно, а где-то, чуть ли не в желудке, бьется сердце. Его никогда не боготворили прежде, никогда не возносили и не поклонялись ему, словно какому-то Богу. Никогда в жизни Олег не испытывал такого удивительного желания, которое охватило сейчас — отдать себя полностью, не спрашивая и ничего не говоря. Он, пожалуй, просто хочет делать то, что нравится Саше, хочет быть таким, какой необходим и нужен. Настойчивые пальцы требовательно сжимают бедра Олега, когда их хозяин встает на колени и притягивает его к себе. Уперевшись и второй рукой в прохладную поверхность стола, Олег закрывает глаза и откидывает набок голову, наклоняя ее к плечу. Кудрявая прядь волос спадает прямо на глаза. От влажного и жаркого прикосновения чужого языка, кружившего вокруг пупка, у него перехватывает дыхание. По мышцам плоского, почти впалого живота проходится чуть ли не судорога, доставляющая какие-то довольно спорные ощущения. Олег чувствует, как Саша пальцем цепляет резинку боксеров, заставляя их отправиться туда же — вниз, на пол. Олег теряет себя в тот момент, когда чувствует крепкую хватку и дыхание на своем члене. Ощущение горячего, мокрого языка, мучительно медленно прошедшегося по уздечке, и движение ладонью в совершенно другом темпе Олега нагло утаскивают полностью в эти чувства, заставляя отбросить мысли, смущение и все, что еще могло мешать. Саша, свободной рукой сжав чужое бедро, явственно дает понять, что требует ответа, и кто Олег такой, чтобы перечить? Он вплетается пальцами в чужие волосы, меняя положение другой руки и сбивая ко всем чертям вазочку с гранатами. Крепкие красные шары катятся к краю стола, падают на пол, Олег слышит, как один из них точно разбивается, и, точно так же, разбивается что-то у него внутри, а Саша только способствует этому, явно нарочно цепляя зубами нежную кожу — не больно, но ощутимо, чтобы снова обратить на себя внимание. Из груди Олега вырывается тихий короткий стон. Такой, за который Саша всех и каждого порвет, если понадобится. Он сдерживается, чтобы сильнее не вцепиться пальцами в олегово бедро, чтобы не оставить космически яркого синяка. А вот Олег, не сдержавшись, чуть сильнее, чем хотелось бы, дергает чужие волосы и подается бедрами вперед, и только через несколько секунд, осознав это, одергивает руку. В ответ на это невольное движение Саша рычит, все-таки сдавливая его бедро, словно выказывая глубокое недовольство. Этот гортанный рык во всем теле Олега отдается дрожью, а Саше, кажется, абсолютно плевать — он проходится языком по всей длине члена, отстраняется и щурится. Сердце Олега падает в желудок снова, вовсе переставая биться, и он не может взгляда оторвать от тонкой и едва заметной ниточки слюны. Саша встает, вытирая рот рукой, тянет Олега к себе за запястье, а того ноги не держат, и он буквально валится в ожидающие именно этого руки. Саша целует его в уголок губ и увлекает в сторону коридора — комната с панорамными окнами не лучшее место для подобных сцен, даже на шестом этаже. Нахлынувшие ощущения были такими острыми и неистовыми, что дыхание Олега, его голос и вся эта ночь слились воедино. Сил сопротивляться нет, а кровать кажется спасительным островком. Олег ослабляет хватку на чужом плече, по безвольно разжавшимся пальцам пробегают иголочки тока. И он чувствует, что оседает на пол, но ничего не может с собой поделать. Саша поддерживает его и помогает опуститься на кровать рядом с собой. Он притягивает Олега ближе, и его глаза горят сумасшедшим синим огнем. Саша нетерпеливо тянется к его губам, целует и аккуратно держит пальцами подбородок. Олег сдается, уступает, с каким-то удовлетворением шепча что-то неразборчивое. Он чувствует язык, толкнувшийся между его зубов, чувствует горячие прикосновения пальцев в районе живота и бедер — Саша не касается члена, будто знает, какое дикое желание от этого в Олеге просыпается. И Олег вдруг ощущает, что точно сходит с ума от этого приступа страсти, сжигавшей будто бы все его тело. Разве можно удержать что-то подобное в себе и не потерять рассудок? Когда удается вдохнуть, Олег размазанно-вопросительно смотрит на отстранившегося Сашу, который улыбается, подобно довольному Чеширскому коту, а потом свалив Олега на спину, тянется рукой к соседней подушке, что-то под ней нащупывая. Олег, конечно, прекрасно знает, что. Он откидывает голову на подушку и терпеливо ждет, заламывая пальцы. Саша нависает сверху так неожиданно и так резко, а потом так же резко целует, коленом чужие ноги раздвигая. А Олег, нащупав ворот его рубашки, тянет за крайнюю верхнюю пуговицу. Саша его руку ловит, заводя за голову и показывая, что сейчас не время. Он роняет небольшую бутылочку на кровать, и Олег кожей чувствует прохладу пластика. Но только несколько секунд, пока чужие ловкие пальцы снова ее не поднимают, и Олег не чувствует их на внутренней стороне своего бедра. Он ненавидит привычку Саши тянуть, играть, раздражать, но принимает правила, сдается и подается бедрами навстречу руке, за что другой ладонью тут же получает шлепок. Саша нежную кожу гладит, пробираясь дальше. Олег вздрагивает, скулит — стоном это не назовешь, настолько жалко он звучит, когда, наконец, чувствует первый палец в себе. Этого мало, мучительно мало, и Олег не слышит усмешки в чужом голосе, когда Саша наклоняется над его ухом. — Какой голодный, — он плавно добавляет второй палец, параллельно оставляя россыпь поцелуев по чужим ключицам, и толкается, наверное, резковато слегка, но Олег не выказывает сопротивления — только хрипит, цепляясь рукой за крепкое плечо Саши. Мягчайшая шелковая простынь сминается от резких метаний, и ее Олег пальцами сжимает, чтобы не сжать с такой же силой часть тела своего amour. А когда Саша убирает руку, Олег, уже немного пришедший в себя, уже настойчивее тянет ворот его рубашки на себя, но руки дрожат, и Саше приходится быстрее справляться с вещью самому. Ремень Олегу поддается. Щелкает кнопка на поясе шорт, и скользит вниз молния, а Саша даже не думает останавливать чужую трепещущую ладонь, нагло залезающую под ткань боксеров. — Как ты красив, — он говорит это тихо, на грани, самому себе, разглядывая заметный рельеф мышц пресса — Олег под ним выглядит слишком правильно, слишком, слишком, слишком. Олег всегда и все слишком. — Ты тоже. Голос Олега почти не слышен, словно легкий шелест ночного ветерка. Здесь, на юге, приморские порывы ветра очень легкие и ласкающие, и Саша уверен, что Олега на эту планету подобными ветрами и принесло. Внезапно его руки оказываются у Олега на талии, прежде чем джинсы летят нахрен, а Саша ногу чужую рукой отодвигает, устраиваясь поудобнее. Тянет за бедра на себя, и Олег задыхается, потому что это движение кажется ему слишком… собственническим. Горло дерут несказанные слова и не выбравшиеся пока из груди стоны. Щеки горят, а во рту пересыхает невозможно, и Олег сам навстречу подается, чувствуя одновременно адский жар от члена и прохладу смазки на внутренней стороне бедра. И ответное движение Саши, ловкое и быстрое, даже не дает Олегу почувствовать как таковую боль. Становится немного неприятно, хочется отпрянуть, но Саша держит крепко, на ухо рычит, будто скрывая за этим стон, а вот Олег хрипло и низко стонет, короткими ногтями вцепляясь в чужую шею. За это он тоже потом отхватит. Но потом — это потом. Сейчас Олег чувствует, как внутри все огнем горит, а Саша его дергает, находя немного более удобное положение и толкаясь резче. Олег не любит игры и растягивать прелюдию, а вот это — любит. Он не настолько мазохист, чтобы радоваться боли, но быстрые отточенные движения ее и не вызывают. Саша все равно играет по своим правилам: то двигается максимально быстро, удерживая руки Олега в стороне от его же члена, к которому ужасно хочется прикоснуться, то тянет каждое движение, как ириску, при этом выбивая из Олега еще больше мешающихся между собой звуков. Это жарко. Горячо. Нереально и неправдиво. Саша не верит, что извивающийся под ним мальчик — его чертов Олег, чертов младший братец. Смотрит, потому что красиво, убирает со лба влажные кудряшки и улыбается-скалится, наклоняясь ближе. — Смотри, — он кивает на зеркало. — Без рук. И, сжав в пальцах волосы чужие, сдерживается, чтобы не начать двигаться. Олег смотрит на него, как всегда, возмущенно и недовольно, но в этом тоже что-то есть — раздражать его Саше дико нравится. Но Олег привык. Должен был привыкнуть, выбора не оставляли. И он правда привык. Поэтому перевести взгляд на собственную зеркальную проекцию приходится. Иначе Саша сегодня точно доведет его до нервного срыва. Олег за их копией зеркальной наблюдает, жмурится на секунду, отвлекаясь на максимально чувствительный толчок, и ловит сашин взгляд в зеркале. В этот момент внутри что-то переворачивается, и Олег, еле-еле не сорвавшись на громкий крик, пальцами талию чужую цепляет, сжимает и пытается держать бедра на месте, потому что Саша ненавидит спешку. Но Саше и самому голову срывает. Найденный угол, правильные движения, громкое надрывное дыхание — они оба совсем себя не контролируют. Гранат разбивается о пол, а у Олега все так же разбивается что-то внутри, когда прохладные липкие пальцы Саши снова плотным кольцом обхватывают член, и Олегу сейчас, правда, много не нужно: движения в одном темпе, какие-то мягкие неразборчивые слова Саши — что-то о том, что Олег невозможно красив с настолько растрепанными волосами, — и несколько горячих секунд, когда напряжение внизу живота становится невыносимым. Олег не железный. Да он и не пытается сдержаться — кому здесь это нужно? Саша горячо шепчет что-то на ухо, срываясь на ужасно тихий стон. Его манера тянуть слова, понижая тон, Олега доведет когда-нибудь. И в этот раз доводит. Ком внутри разрывается, наконец, ударами тока оседая в кончиках пальцев. Олег чувствует собственную дрожь, чувствует чужую — Саша сдавливает пальцами его бедра, и это так тягуче приятно, а Олег сжимает его руку, чтобы соседи не подумали, что тут кого-то убивают. Кричать не хватает сил, последний стон, перерастающий резко в неровное громкое дыхание, выходит кривоватым и срывающимся. Саша чужую нижнюю губу зубами прихватывает и целует нормально, прежде чем отстраниться и почувствовать адский жар комнаты. Олег поднимает глаза. Улыбается. Тянет руку к Саше, и тот сплетает их пальцы на автомате. У Олега внутри все горит, а Саше от этого жарко. Когда-нибудь… Когда-нибудь, думает он, убирая с лица брата волосы, для них обоих это все не будет таким нереальным. Но сегодня — это сегодня. Думали, люди не любят? Не угадали, люди любят, да еще как!