Цветок посреди пустыни

Оглянувшись по сторонам пустого, ослепительного от белых стен и ярких светильников коридора, юноша замер у двери, едва протянув ладонь к ручке. Его раздирала изнутри целая стая путаных чувств: разъедающее беспокойство, гложущее отчаяние, робкая радость, бессильная злость, постыдная неловкость, осторожная надежда… Этот клубок всё сильнее запутывался внутри парнишки, не позволяя решиться на последний шаг. Если подумать, то всего где-то месяц назад он был в похожей ситуации, но тогда эмоции – решительность, оптимизм и, самая яркая из них, обида – вели его и заставляли открыть дверь. Киба нахмурился и схватился за ручку, словно за ускользающее ощущение той былой уверенности.

~~~

Створка сёдзи громко отъехала в сторону, ещё и стукнувшись косяком о стену, когда её почти сразу, как распахнули, дёрнули обратно. Взъерошенный, словно извазюкавшийся щенок после помывки, Инузука протопал в комнату гостя и, пока храбрость ещё горела в нём, подогреваемая немного детской обидой, поскорее воскликнул: – Как ты задолбал, Канкуро! Сколько ж можно меня динамить, ты чёртов… Юнец осёкся, наконец-то найдя взглядом лицо старшего брата предводителя клана Казе. Наполовину очищенное от грима, удивлённое лицо. Мужчина тут же усмехнулся, оглядывая встрёпанного подростка: тот пришёл в чём-то вроде серого спортивного костюма со Снуппи в конуре спереди футболки и жёлтым птенчиком на бедре штанов, да ещё и босиком. – Ты смываешься? Извини, я подожду, – неловко потёр он шею, отводя взгляд. До этого ему как-то не доводилось видеть командира без его «боевого раскраса». Поскольку «Койотам» принадлежал пусть небольшой квартал, но зато полный отаку-магазинчиков, косплееров и неформалов всех мастей, на мужчину никогда не смотрели косо; сам же он наносил грим, поскольку его неприметную внешность можно описать полиции, а всего пара цветных линий – и точно черты лица уже не запомнить. Киба без своих рисунков тоже выглядел непривычно, хотя и знакомо. – А ты, я смотрю, уже передумал насчёт реванша? – Что? Нет, конечно! Просто не охота потом опять оттирать «клыки», я же только-только умылся, – а, ну да. Вон и в волосах влага поблескивает. – А поединок с тобой я отменять не собираюсь – это ты от меня постоянно бегаешь!.. Кроме того- Отложив зеркало и влажные салфетки, Канкуро легко поднялся и в пару шагов пересёк расстояние между ним и Инузукой, тут же начиная атаку, собираясь быстро покончить с этим «вызовом» и отправить мальчишку спать. Но тот преподнёс неожиданный подарок – быстро среагировал на выпад, хотя казалось, только что готов был, прикрыв глаза, самозабвенно вещать о том, какой Казе-старший нехороший человек, и не обращать на происходящие вокруг ни капли внимания. Но вот, Киба ставит блок у солнечного сплетения, тут же нанося ответный удар в челюсть, однако и противник уклоняется, тогда парень пробует ударить ногой по бедру, чтобы лишить опоры. Их «танец» продолжается несколько минут, в которые юноши лупят друг друга всеми конечностями, впрочем, не нанося серьёзных ударов, что больше походит на тренировочный бой, чем серьёзную драку – в конце концов, они ведь не враги друг другу. В какой-то момент младший меняет стойку, опускаясь едва ли не на четвереньки, и выпрыгивает вперёд, хватая Канкуро поперёк корпуса, из-за чего они оба падают, ведь «койот» тут же схватился за толстовку на спине противника, утягивая за собой. И умудряется перевернуться, меняя их положение местами, за секунду до столкновения с полом. Киба разочарованно стонет и смеётся: – Вот же чёрт! Ты снова победил, манипулятор хренов. – Ты меня оскорбляешь или восхищаешься, ума не приложу, – Канкуро, сложив руки на его груди, распластался по поверженному парню, словно огромный мейн-кун, не слишком соответствуя символу своей же банды, и пристально рассматривал Инузуку. Длинные ресницы трепещут вокруг светло-серых, как пасмурное утро, глаз, радужка которых стремительно истончается от увеличивающегося зрачка; по сухим губам то и дело скользил самым кончиком алый язычок; в приоткрытом рту виднелись острые на вид клыки. Тот, поняв, как близко он к своему кумирусопернику, заелозил между ним и татами, раскрасневшийся и тяжело дышащий после быстрого боя: – Слезь уже, тяжёлый же, блин! Н-не в смысле, что ты толстый, – вдруг совсем не в тему забеспокоился Киба, глаза его взволнованно забегали по лицу и плечам шатена, – да вроде и не мускулистый особо.. но сильный! И откуда в тебе столько весу-то?! – и снова заелозил, пытаясь выползти из-под мужчины. Тот же сильнее расслабился, ещё больше наваливаясь на подростка, ухмыляясь его неловкости и растерянности: – Ты такой красный, что можешь рисовать теперь не «клыки», а светлый фон вокруг румянца. – Это из-за драки! И потому что кое-кто не хочет поднять свою тушу с меня!! Если они так и продолжат валяться, Киба может по-крупному пропалиться… Он так давно восхищается этим парнем, что весь пубертат провёл за мечтами подраться с этим потрясным бандитом. И даже не заметил, как отошли на второй (даже третий) план девчонки из школы, которые, конечно, крутились вокруг местного хулигана, полностью замещённые гримированным парнем из «Песчаных Койотов». Основная причина желания хорошей трёпки, его одержимость реваншем заключалась в том, что это был единственный шанс на хоть какой-то физический контакт с Канкуро. Изначальное восхищение, конечно, вырастало из драки «Койотов» с какими-то левыми отморозками, свидетелем которой он когда-то стал. Старший из троицы Казе может и не был первоклассным бойцом, однако отлично управлял своими людьми, словно кукловод марионетками – и те беспрекословно слушались его приказов, ведь их босс лучше них самих знал их сильные и слабые стороны. Тем не менее, Киба примкнул к Узумаки – дружественному «Койотам» клану, к ним самим проситься наглости почему-то не хватило. И хотя клан его нынешнего босса более древний и грозный, парень с присущей ему искренностью желал боя с Канкуро, потому как тот бы точно смог заметить слабости соперника и наверняка указал бы на них – прямо или намёком. Затем он познакомился с ним лично, и восхищение им как стратегом незаметно перешло во что-то другое – а Инузука этого и не заметил. А когда осознал, как сильно запал на этого мужика (семь лет разницы вам не шутки!), было уже поздно, и оставалось только смириться и порадоваться редким встречам, при которых он всё ещё мог вести себя «как обычно» и не спалить свои внезапные желания. В надежде на «само пройдёт» прошли четыре года, подростковые гормоны утихли, а вот чувства никуда не делись. И вот, ему девятнадцать, а он здесь. Между жёстким татами и своим крашем, который бесстыдно его рассматривает и похоже не думает сваливать. «А какого, собственно, хрена мне себя ограничивать? Не буду больше мучить себя – въебёт так и хрен с ним! Засчитаю окончательной победой и отвалю». Киба спонтанно вверяет себя своим потаённым желаниям: протянуть руку, касаясь лица, размазывая по левой щеке оставшийся фиолетовый грим; зажмурившись до ярких пятен перед глазами, податься вверх, приникнуть к желанным губам в слепом отчаянии, в любой момент ожидая прямой в челюсть или живот. Но этого не происходит – Канкуро просто замирает. Парень, растерявшись, не придумывает ничего лучше, как трусливо превратить это в шутку, в трюк – и ловким движением переворачивает их сплетённые тела наоборот, торжествующе провозглашает победу и собирается поскорей встать, ретироваться с «поля боя», когда его дёргают обратно. – Значит, я тут «манипулятор хренов»? – тянет с насмешкой Казе, держа парня за бедро и футболку. – Именно, хренов, я и то получше буду, – острит в ответ тот и кривит губы в торжествующей ухмылке, старательно делая вид, что поцелуй был лишь отвлекающим манёвром и не раздирает его сейчас изнутри. «Койот» не злится – это хорошо.. А может, и плохо. Быть может, если бы его прицельно послали в известном направлении, он бы смог обуздать эти непрошенные чувства и вернуться к восхищению стратегом, а не мужчиной. Но признаваться сейчас?! Когда он уже придумал такой хороший ход для отступления? Да ни за какие деньги! Он передумал раскрываться!! Чёрта с два он поверит этому пацану! Не такой это был поцелуй, не такие прикосновения – уж Канкуро-то фальшь от правды отличать умеет. Эти шальные глазки и самодовольная улыбка – напускное, хотя и не без истины, конечно. Киба не умеет стопроцентно врать, его ложь всегда основана на правде – и потому так реалистична, но не когда передаётся невербально. Мимика его подводит дрожащими уголками у растянутой улыбки, страхом в глубине светло-серых глаз. Канкуро, разглядев такие важные детали в его торжествующей личине, ясно осознаёт, что не может позволить ему обратить произошедшее шуткой, не может потерять такого преданного фаната, слишком привык к его восхищённому взгляду, настойчивым «клыкам» на щеках, нижними углами как нарочно уходящими в симпатичные ямочки, когда парень улыбался. Мужчина знает, что не любит его, но только потому, что уверен: никого, кроме ещё двоих Казе, он любить не способен. А вот привязаться – да. Он привык видеть в Кибе лишь мальчишку, но провокационно подаваясь бёдрами наверх, чтобы поймать во взгляде вылезающий на поверхность панический страх, понимает: мальчик-то давно вырос. Стояк у него уж точно не как у подростка, хотя в свободных спортивках этого не видно, но тактильно размер ощущается. – Не такой уж и хреновый, – новый переворот, и он снова лежит на парне, сжимающем коленями его бёдра, словно боится его ухода. Не «словно», конечно. Но и что не уйдёт, тоже боится. И всё равно решается совершить «ошибку» вновь – приподнимает корпус, тянется к губам, на этот раз не жмурясь, а только слегка прикрывая глаза. Ему позволяют себя поцеловать, прикрывая глаза, однако вскоре перехватывают инициативу, вторгаясь в доверчиво приоткрытый рот настойчивым, но нежным движением. Канкуро целует глубоко, властно, с силой сжимает бёдра, притискивая Кибу ближе, чувствуя его возбуждение ещё более ярко – и тот поскуливает в поцелуй, цепляется за ткань свитера, когда Канкуро приспускает его спортивки, на которых уже появилось пятно от предэякулята. Мужчина соединяет их члены – его собственный оказывается даже чуть короче – и из-за общей толщины обхватывать их одной рукой не слишком удобно, даром, что пальцы музыкально-длинные; тогда Киба, опьянев от счастья, обхватывает его ногами сильнее, заключает шею и плечи в кольцо рук. Он ластился, прямо как щенок, вылизывая чужой рот, вызывая жаркие влажные звуки, от которых у Канкуро сводит нутро сладкой истомой; ещё сильнее размазались остатки грима на его лице, пачкая свитер и задравшуюся майку парнишки. Тот вскидывал бёдра, сбивая «койота» с избранного ритма, зарывался в растрёпанные тёмные волосы, оглаживал плечо и руку, на которую опирался партнёр. Киба скользнул ладонью по тяжело вздымающейся груди мужчины, ниже, пока не достиг бёдер – и тоже обхватил эрекции вместе с ним. Тут уже и Казе-старший позволил себе короткий стон, отрываясь от таких манящих губ. Распластанный под ним юноша выглядел расслабленно и соблазнительно: он загнанно дышит, облизывает широким движением языка припухшие от затяжного поцелуя и блестящие от слюны губы, грудь часто вздымается, растягивая длинный шрам на боку, полученный на заре бандитской деятельности, а бесстыдные руки тянутся к партнёру, чтобы притянуть обратно, прижать к себе… Канкуро оглаживает юное тело под аккомпанемент из поскуливаний и всхлипов, мнёт бёдра и ягодицы, потираясь членом о член, рвано выдыхая сквозь стиснутые зубы. «Кукловод», что так мастерски управляет своими бойцами в уличных драках, сейчас, казалось, опутал своими «нитями» и Кибу, послушного его невероятным рукам и хриплому голосу. Чёрт возьми, да он бы кончил от вида мужчины, вылизывающего свою ладонь от запястья до кончиков пальцев! Если бы только Канкуро не шепнул ему потерпеть, засовывая пальцы ему в рот, играясь с подвижным язычком и терпя покусывания острых клыков парня. Серые треники скатились к коленям, открывая беспрепятственный доступ к телу. Уложив запутавшиеся в штанах ноги на бок, «койот» снова отвлёк Инузуку ласками возбуждённого органа и жарким поцелуем, другой рукой же скользнул меж ягодиц, проникая влажными пальцами в расслабленное нутро. И всё же из уголков глаз юноши выскальзывает несколько слезинок – скорее от переизбытка эмоций, не от боли. Он не думает о том, что может быть больно – ему есть с чем сравнивать; а думает о том, как их пальцы невольно сплетаются, надрачивая члены – это странно и возбуждающе; о том, как всё будет, когда они соединятся телами ещё сильнее, чем сейчас; о том, как он наивно влюблён и как болезненно растёт внутри надежда на взаимность. О нет, Киба отлично понимает, что секс с любимым человеком отнюдь не означает его ответные чувства – но сейчас ему всё равно. Зато он познает эту чувственную близость, почувствует на вкус счастье, даже если это ни к чему не приведёт, оставив горькое послевкусие, и Канкуро просто отмахнётся от него на утро. Наплевать. Киба не то что скулит – он подвывает, когда мужчина начинает входить в него. Член у него не слишком толстый, но недолгого растягивания тремя пальцами всё равно недостаточно для безболезненного проникновения; ноги Инузуки, запутанные в штанах, вынуждают его лежать бёдрами на боку, направо откинув ноги, но спина лопатками касается жёсткого татами. Загнанно дыша, парень храбрится, сжимая плечи партнёра со всей силы – и Казе-старший неожиданно осознаёт, как силён на самом деле мальчишка, который так ни разу и не одолел его, хотя похоже мог. «Не мальчишка, совсем нет», – поправляет он себя мысленно, успокаивающе оглаживая спину, попутно нащупав там ещё один небольшой круглый след от старого пулевого ранения. Насаженный до основания так, что мошонка глухо хлопнула по ягодицам, Киба изогнулся немыслимой дугой, чувствуя натяжение мышц вокруг чужого органа внутри себя, и это оказывается таким неожиданным и удивительным ощущением, что парень, забывшись, даже едва не кончает, выстреливая длинную струю на пол рядом с собой. Но возбуждение всё ещё не спадает, лишь становится легче терпеть его давление. Кибу разрывают противоречивые желания: скорее кончить и чтобы это безумие длилось как можно дольше. Кажется, его партнёр придерживается тех же мыслей, поскольку начинает тягуче-медленно двигаться внутри – и дело тут не только в девственной узости парня. Канкуро просто любит медленный секс, неспешное доведение себя и партнёра до предела, до ярких искр перед глазами, до вконец сорванного от нетерпения дыхания, до… Плавные движения внутри сливаются в привычный ритм толчков, размеренный фон для прочих, куда более важных Кибе ощущений. Пусть Канкуро не всегда попадал по простате, однако то, что он позволял делать в ответ, приносило истинное наслаждение влюблённому парню: тот упоённо целовал, вылизывал шею, не решаясь ставить засосы-отметки принадлежности, забирался руками под тонкий свитер, оглаживая тренированные мышцы, растрёпывал волосы – жадно трогал всё, до чего мог дотянуться, чтобы максимально насытиться, запомнить, предчувствуя будущий «голод». Повторится ли всё это вновь? Ещё бы! Хоть бы даже во сне – Киба запомнит всё, отложит в памяти, не хватает только… – Давай, Канкуро, – шепчет, прерывая поцелуй, – кончи для меня… пожалуйста!.. Хочу увидеть, как ты кончишь, ну же… И кто только таким пошлостям научил? Хотя о чём говорить, если он вращается в таких же кругах, что и «койот». Мужчина и сам знает, что тянуть дольше уже некуда, он вот-вот достигнет кульминации. Он не позволяет себе роскоши кончить внутрь, словно пёс, отмечающий принадлежащее себе, даже губами меток не наставил – не потому, что не хотел, просто не знает, сможет ли предложить своему преданному «фанату» что-то большее, чем эта близость… Вытащив член, он с наслаждением медленно ведёт по органу кулаком, чувствуя ладонь Кибы на своём теле, поверх заходящегося в бешеном стуке сердца. Кончая, он неотрывно смотрит в шальные, тёмные от расширившихся зрачков глаза Инузуки, рухнувшего в оргазм от представшей картины. Кажется, он даже вырубился, так и не опустив веки, не отзывался на имя, когда осипшим голосом его позвал Казе. Когда же пришёл в себя, неожиданно обнаружил себя в лёгких объятиях мужчины, согревающим собой спину. Пошевелился на пробу, пытаясь понять, получится ли по-тихому вылезти и свалить, но руки на его талии вдруг становятся едва ли не каменными. – Куда собрался, манипулятор? – хриплое ворчание куда-то в затылок, шевелит волосы и щекочет кожу. – К себе, – беспечно пожимает плечами Киба, разворачиваясь к мужчине лицом; из-за движения чувствует, что спортивки уже не путаются на коленях, а возвращены на место, и не приходится елозить голой задницей по жёсткому татами. – Шино мне башку открутит, если меня с утра не окажется в комнате. – А что там с реваншем? Ты это сразу спланировал, – руки Канкуро невзначай огладили поясницу парня, кончиками пальцев забираясь за резинку штанов, – раз без белья пришёл? – А нафига оно мне? Это же пижама, – отмахнулся парень, заставляя «койота» рассмеяться своей непосредственности. «У него классный смех. Ничего особенного, но… так тепло», улыбнулся мыслям Киба и весело заявил: – Будем считать ничьей. Ночи, Кункуро! По-детски звучно чмокнув мужчину в губы, парень выкрутился из кольца его рук и.. не так резво, как хотел бы, сиганул на выход – непривычные ощущения в растянутой заднице напоминали о приятно проведённом времени и не давали ходить нормальным шагом. Оставалось только надеяться, что в такой поздний час ему никто не встретится по пути. Утром ни один из них не знал, как будет вести себя другой, но Киба решительно улыбнулся «койоту» при встрече, а тот с удовольствием любовался вновь уходящими в ямочки «клыками». Теперь похоже реванш приобрёл совсем иной смысл.

~~~

В палате почти не пахло медикаментами и дезинфектором, к которым постарался настроить себя Киба – жутко не любил этот мерзкий запашок больниц – но здесь стояло несколько ваз с ароматными цветами, перекрывающими всё своим успокаивающим, не приторным ароматом. В этом облаке спокойствия на такой же отвратительно-белоснежной, как и всё здесь, постели тихо сопел мужчина лет двадцати пяти–тридцати под размеренный писк приборов. Не скрытое пижамой и простынёй тело покрывали бинты или синеющие гематомы, и тем не менее, что-то было в его расслабленной позе, что внушало Инузуке позитивный настрой. Прокравшись ближе, он не удержался от тихого фырканья: – Да уж, разукрасили тебя не хуже твоего дурацкого грима. – Тоже так думаешь? Ха… пришёл всё-таки, – облегчённо выдохнул Канкуро, которого нелегко было узнать без своих привычных деталей. – Ага. Прибежал, как псина последняя, – недовольно ворчит парень, переминаясь с ноги на ногу у постели. «Койот» неожиданно похлопывает ладонью по кровати в приглашающем жесте, а Киба будто этого и ждал – кинул на пол рюкзак, звякнув по кафелю значками и брелоками, и забрался под бок к мужчине, свернулся калачиком, как его любимый пёс Акамару бывало, обнял осторожно поперёк талии и затих под ласковыми поглаживаниями по спине. – Соскучился, чёрт, – пробурчал Инузука куда-то в рёбра, прикрывая покрасневшие от переживаний и бессонной ночи глаза. Когда парень под его рукой затих и спокойно, размеренно засопел, заснув, Канкуро шепнул, притискивая его ближе, насколько позволял болевой порог, зарылся пальцами в мягкие локоны: – Я так ждал, что ты придёшь. Киба счастливо улыбнулся сквозь дрёму.