Спи спокойно

      Какаши впивается пальцами в землю, срывая старую, чуть жесткую траву возле холодного камня, прижимается лбом к подножию памятника. Тело, каждую мышцу, каждую клеточку крупно трясет; Хатаке дрожащими, не поддающимися пальцами стягивает с лица удушающую маску и падает лицом вниз, на шершавые ступени.       Каждую ночь ему снится, что Обито ожил. Что его смерть — всего лишь очередной обман, иллюзия. Что сейчас он опять придет в лице Мадары Учиха, и тогда он, Какаши Хатаке, его бывший сокомандник, его друг (а друг ли?), не выдержит. Сломается полностью и окончательно.       Тогда они проиграют.       И, кажется, он с радостью бы стал частью Вечного Цукиеми.       Что его сейчас держит на плаву? Он не может без боли смотреть на свою бывшую команду, неосознанно проводя параллели с Обито, собой и Рин. Психолог, к которому его насильно притащила Цунаде, после первого приема был благополучно заброшен.       Хатаке не хочет делиться всем, что с ним происходит, с кем-либо, кроме себя. И кроме холодных, бездушных могильных камней.       Какаши истерично ищет выбитое “Обито Учиха” на памятнике, гладит подушечками пальцев, царапает ногтями, сдирая кожу, целует трясущимися оледеневшими губами, слившимися с белой кожей. Безумно хотелось туда, под мягкую землю, чтобы, наконец, успокоиться, больше не чувствовать этот оглушающий мерзкий страх, который когтями драл в мясо глотку и грудину.       Обито любит оставлять подарки. В этот раз он оставил кошмары, намного худшие, чем во время его первой смерти. В этот раз он оставил еще более навязчивую идею умереть. В этот раз… в этот раз он оставил много чего. У Какаши нет сил перечислять, думать об этом.       Он надрывно кашляет, хватаясь ладонями за саднящую грудь, давит рвотные рефлексы. Рыдает, давясь звуками, пытаясь землей заглушить болезненные стоны.       Живот сводит болезненной судорогой, и Какаши сгибается еще больше, пропахивая носом землю.       Как хорошо, что ночью сюда никто не ходит. Как хорошо, что ночь сегодня отвратительно темная, как и пустота в его душе (а может ли пустота иметь цвет? Наверное, нет, но Какаши знает, что захлебывается чернотой каждый чертов раз, как пытается уснуть). Как хорошо, что ночь никогда ничего не выпустит в новый день, никогда не предаст.       Хатаке гладит грязными исцарапанными ладонями поверхность памятника, пальцами обводит каждое имя, почти падает на землю, чуть не ударяясь виском об острый угол ступеней (а лучше бы, наверное, ударился. Тогда бы все сразу кончилось); руки, совсем ослабевшие, еле удерживают вес Какаши, поэтому он ложится на землю, прижимаясь щекой к камню, целует его, прикрывая глаза.       — Прости, Об-бито.       Его голос надрывно дрожит.       Он снова чуть не срывается на болезненный вой — только от одного имени Обито хотелось рыдать и никогда больше не успокаиваться. Ужасно, отвратительно больно. Это имя скребется под черепом тонкими когтями, зудит в костях, въедается, въедается, въедается все сильнее и сильнее.       Какаши трясет от одного только воспоминания о том, как он насквозь пронзает его Чидори. Кажется, от этого он точно никогда не отмоет руки.       Захлебываясь слезами, зарекается, что больше никогда не будет использовать Райтондзюцу, сгребает землю пальцами, вгоняя мелкие камешки под ногти.       — З-знаешь, — он с усилием втягивает воздух через зубы и со свистом выдыхает, выталкивая вместе с выдохом кашель, — я бу-уду Хо-хокаге.       Какаши до крови кусает губы, жмурит глаза до белых мушек, резко откидывает голову назад, надеясь болью от удара о тупой камень привести себя в чувство.       Мутная луна почему-то красным пятном расплывается по небу. Хотя, кажется, сегодня какой-то особенный день, когда Луна так близко находится к Земле, что может выглядеть так. Так жутко-красно.       Какаши приходится сто раз повторить про себя, что это не Цукиеми, ударить себя пару раз по щекам, размазывая землю по холодной, словно неживой коже. Перед глазами все плывет то ли от слез, то ли от уставшего от недосыпа и постоянного напряжения мозга, — Какаши не знает. Какаши не хочет знать.       — Мне жаль, что ты, — он глубоко вздыхает, старается проговаривать как можно четче, — так и не смог исполнить свою мечту, Обито. Надеюсь, я смогу исполнить ее за тебя. Ты только смотри на меня. Смотри на меня вместе с Рин.       В деревне тихо, на кладбище — еще тише. Тихо перешептываются между собой замершие в густом воздухе листья деревьев. Тихо мерцают звезды на глубоком небе. И среди этой тишины пульсирующие виски и заходящееся в сбитом стуке сердце для Какаши оглушительно.       Он судорожно вздыхает, прикрывая опухшие воспаленные глаза, сжимает до боли зубы. Осторожно, впиваясь пальцами в холодный камень, поднимается на негнущихся ногах, натягивает неслушающимися пальцами маску на лицо. В последний раз оглаживает ладонями “Учиха Обито”, целует имя, прижимаясь лбом к шершавой поверхности.       — Спи спокойно, Обито, — еле слышно шепчет на спертом выдохе, сжимает руку в кулак и, как ошпаренный, отлетает от камня.       Сквозь оглушающую тишину, кажется, можно было услышать, как из-за горизонта лениво выкатывается солнце, как птицы начинают чистить перья после сна.       Глухо скрипнула дверь какого-то дома. На порог, чертыхаясь вывалился человек.       Какаши вздрагивает от постепенно увеличивающихся звуков, еще раз, в последний за сегодняшнюю ночь, оглядывает памятник, засовывает озябшие исцарапанные руки в глубокие карманы штанов. Под сердцем неприятно ныло, живот все еще крутило болезненными спазмами.       Какаши вздыхает, поджимая губы. Разворачивается на пятках к лесу, сутулясь больше обычного.       — Спи. И больше никогда не просыпайся.