our dawn

джисон не уверен, когда между ним и феликсом все так изменилось. когда покалывание в ладошках после звонкого «дай пять» превратилось в тепло переплетенных пальцев во время их совместных прогулок; когда смех и улыбки стали дарить ему не столько гордость за то, что он заставил феликса смеяться так громко, сколько чувство, словно бабочки бешено трепетали в его животе. когда лишь взгляда на светлые волосы стало достаточно, чтобы собственное сердце билось через раз и потели ладони. рука на его спине ползет вверх, и джисон возвращается в настоящее, где он удобно устроился на феликсовой груди. руки по обе стороны от его головы, чтобы держать телефон, хотя нижняя половина экрана все равно скрыта пушистой копной мягких светлых волос, что темнели у отросших корней. джисон уже много лет доставал феликса тем, чтобы тот перекрасился — ликс же только пожимает плечами в ответ, а хан по привычке продолжает пропускать мягкие пряди сквозь свои пальцы. они довольно часто оказываются в подобных ситуациях, думается джисону. тем более, становилось холоднее, и теплых худи феликса теперь было недостаточно, чтобы согревать их обоих. ликс будет лежать на диване в их квартире, и так или иначе в конечном счете хани и сам окажется под одеялом, что феликс так любезно согреет для него. джисон устроится прямо на широкой феликсовой груди — что замечательней всякой подушки, кстати говоря. феликс вообще-то никогда не жаловался, не считая единственного раза, когда джисони не смог предоставить «полного покрытия», и ли пришлось притянуть парня еще ближе — так, чтобы их носы соприкоснулись и хани смог устроить голову на его плече, уткнувшись в изгиб шеи. это просто то, как складывались их отношения — их теплая повседневность. — ты выглядишь уставшим. джисон хмурится и стягивает шнурки на худи феликса так, что у того лишь губы и нос торчат из-под капюшона. к сожалению, миссия хана проваливается, потому что феликс только смеется громче и сильнее сжимает сони в объятиях, и чужое тепло заставляет джисона прижаться еще ближе. — я не устал, — бормочет в ответ и осторожно развязывает шнурки, чтобы иметь возможность вновь смотреть в красивые глаза ликса. — а вот и нет, ты совершенно точно устал, — феликс не ослабляет хватку на джисоновой талии, а с губ не сходит легкая улыбка, пока знакомые тонкие пальцы скользят по его волосам. глаза хана не открываются даже наполовину, когда он мычит что-то неразборчиво, осторожно проводя большим пальцем по лбу феликса. джисон вздыхает и позволяет наконец глазам закрыться полностью, уютно уложив подбородок на чужом плече. сони до самого конца слушает шоу, что смотрит феликс, улавливая лишь несколько английских фраз и не особо интересуясь тем, что происходит на экране. по правде говоря, он никогда не бывает действительно увлечен, просто приятно вот так наблюдать за феликсом, поглощенным чем-то — с диким интересом смотреть, как глаза парня бегают по экрану, и видеть, как уголки его губ время от времени приподнимаются, а затем опускаются снова. джисон знал, что феликс наверняка замечал его пристальный взгляд, но никогда особо не переживал по этому поводу. просто джисон был уверен, что феликс бы дал знать, если его это как-то беспокоило. иногда было хорошо, прямо как сейчас просто лежать и не разговаривать ни о чем. медленно падать в объятия сна, чувствуя себя в полном комфорте и безопасности. глаза хани остаются закрытыми, но он чувствует каждый выдох ликса, разливающийся по его собственной щеке теплом, что после растекается по коже, даря приятное чувство трепета по всему телу. и время от времени он будет чувствовать, как ослабевшая хватка рук на его талии вновь сожмется; и это легкое подергивание, которому феликс, вероятно, не придаст никакого значения, заставит сердце джисона разрываться от избытка самых разных чувств. хани положит голову феликсу на грудь, залезет глубже в его объятия и будет слушать мерное постукивание биения феликсова сердца. джисон, наверно, никогда не признается, но звук этот похож на колыбельную, от которой глаза сони тяжелеют с каждой секундой, а мысли вертятся все медленнее и медленнее. и в голове у него лишь беспорядок из мягких толстовок и теплых-теплых рук — из вещей, что стали такими родными за последнее время. неважно, просыпается он или нет, чувствуя нежное прикосновение чужих губ на своем лбу или шорох одеяла, которым теплее укрывают его плечи, — он все равно бормочет тихое «спасибо» и обещает самому себе обязательно подарить феликсу поцелуй, как только проснется.