Хрусталь

— Мой папа убивает людей. Мальчик искренне не понимал, почему все дети убегают прочь, когда он с невинной улыбкой на лице говорил это и показывал стальной отцовский нож. Ему казалось, что убийства — это что-то в порядке вещей. С детства отец говорил ему, что убивать — не плохо, наоборот: помогает избавиться от «лишних» людей. Германия частенько любил забавляться: приходил в концлагерь и смотрел на работавших, истощенных безразличием и страхом. Пытался общаться с умирающими из малых бараков — с теми, кто уже не мог работать. Он лично присутствовал на многих казнях и этапах. Он видел, как сжигали барак с заключенными. Ему казалось, что в этом нет ничего такого. Так почему же дети убегали с криками и в слезах? *** Комната тонула в полумраке. Мужчина — уже давно не мальчик — сидел за массивным столом в таком знакомом кабинете. Собеседник хмурился в попытках понять, почему он будто бы знает того, кто сидит напротив. Блеск прозрачно-голубых глаз, сияющая белизна зубов, обнаженных в насмешливой полуулыбке, морщинки вокруг глаз, властный взмах руки — привычно неосознанное движение. Собеседник вздрогнул, на секунду увидев перед собой совсем другого человека. Мужчина прищурил глаза, всем своим видом выражая заинтересованность. Постукивание пальцев по столу. — Давайте начнем сначала. С чистого листа. Детская невинная улыбка. — Мой отец убивал людей. *** Германия лежит на кровати, прижав ноги к груди. Боль невыносима. Она проходит судорогой по спине, задевает каждый позвонок, разделяет их, разрывает мягкие ткани, нервы, отделяя их друг от друга. Она проламывает череп, она вырывает из грудной клетки легкие по частям. Слёз уже давно нет, но есть приглушенный крик, который вырывается из горла, причиняя боль. Он кричит в подушку. Он сжимает ладонями предплечья в бессилии и безысходности. Он не хочет этой боли. Германия видит хрустальные осколки на полу. В них отражается его лицо — разбитое на миллионы кусков, все в чёрных трещинах и с тёмной, пожирающей пустотой в зрачках. Он смотрит и не может узнать себя. Перед глазами стоит до тошноты яркая картинка — концентрационный лагерь. Люди, грязные, все в крови, с белым ужасом на лицах. Солдаты орут и пытаются собрать их в одну кучу, отправить на этап. Заключённые в отчаянии, они не хотят идти, они знают, куда их ведут. Они хотят жить. И рядом стоит он, Германия, держит отца за руку. Улыбается. Мужчина судорожно сжимает в руках простыню — она уже мокра от пота и крови. Германия вздыхает, грудь разрывается от колющей, разъедающей всё его существо боли. Он вдруг понимает, почему не узнает себя в осколках зеркала — он стал болью, а боль стала им. *** Когда-нибудь он выйдет на улицу и не увидит там людей. И тогда он пойдёт, не оборачиваясь. Он ещё не знает, куда — просто пойдёт вперёд. И за ним будут тянутся бесконечные километры, пройденные обречёнными на страдания. Километры оставленного позади страха. Воспоминаний. Чувства вины. Агонии. Детства, которого не было. *** Зеркало перед ним смеётся. Германии снова хочется разбить его, разбить, чтобы больше никогда не видеть этого искажённого отцовской полуулыбкой лица, чтобы в трещинах наконец-то найти хоть что-то, что будет похоже на его собственное, скривлённое в гримасе страха и боли. *** Утром продуктов совсем не осталось. Германия все-таки решил сходить в магазин и купить хоть что-нибудь. Умереть с голоду было последним способом самоубийства, который он хотел бы испробовать. У него был свой небольшой список. Например, принять яд. Или добыть где-нибудь гранату и подорвать себя вместе с квартирой. Или спрыгнуть с Эйфелевой башни — вот этот пункт был его любимым. Только была одна проблема. Он не мог умереть. Германия со вздохом надел линзы и отправился в магазин. Боли не было. Как и всегда по утрам. *** Тонкая зеркальная поверхность. Осколки хрусталя. Германия понял — то, что в зеркале, смеётся над ним. Красное растекалось по полу большой ассиметричной лужей. — Твой отец убивал, убивает и будет убивать людей.