бублик

миша смотрит на тусклые жалюзи. в кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь звоном ложки о кружку с каким-то незамысловатым узором — попытки как-нибудь остудить горячий чай, который из-за его температуры пока что было невозможно пить, но который прекрасно грел в холоде помещения, ибо с отоплением по каким-то одному богу известным причинам творилось какое-то безобразие. еще грели мысли о юре. всегда ответственный, собранный и серьезный, сейчас он сидел за столом, чуть сгорбившись ввиду роста, вчитывался в текст каких-то наверняка очень важных документов, что ему недавно принесли коллеги. он молчал, иногда хмыкал и жмурил свои голубые-голубые глаза, когда при чтении ему попадалось, кажется, что-то донельзя глупое или забавное, а миша не решался ему мешать и нарушать эту идиллию, а потому так от нечего делать и сидел на стуле, ерзал иногда и вместе с тем покорно ждал, пока этот его горячий чай остынет. он скользил взглядом по юре, бесстыдно его рассматривал, хотя, вон, мог пялиться на вешалку у стены. весь он и его образ привлекали внимание и заставляли кусать губы изнутри чтобы не улыбнуться случайно, как какой-нибудь влюбленный школьник. хмурый, похожий на какого-нибудь императора времен российской империи, брагин пальцами подтянул со стола к себе поближе карандаш. о, его руки — это что-то отдельно прекрасное: пальцы у него были длинными, изящными и бледными, с едва заметной синей сетью вен. он был левшой, левши в мире — редкость, а юра так вообще был единственным и неповторимым, по мнению, наверное, его жены и самого миши. следователь держал ручку как-то по-особенному, чиркал быстро, будто в спешке, но каждая буква была выведена синей пастой идеально, чуть под наклоном, и читалась легко и понятно, не так, как у, например, врачей из поликлиники. — долго еще будешь на меня глазеть? — ухмыляется очаровательно брагин и свободной рукой поправляет воротник одной из своих бесчисленных водолазок, на несколько мгновений открывая больший взор на тонкую шею. — скоро дырку во мне сделаешь. — глазел бы вечно, будь моя воля, — сознается миша, на что приятель одаривает его легкой улыбкой вместо ухмылки. — а насчет дырки… ты и бубликом тоже хорош собой будешь. — спасибо за комплимент, — юра снова утыкается взглядом в бумажки, а чай до сих пор не остыл.