Война, солдат и подросток

Мы вошли в квартиру. Она располагалась на шестом этаже некогда жилого здания в Восточной Европе. Дверь не была заперта. Квартира состояла из трёх комнат. Стекла были выбиты, зеркало, висевшее в гостиной, растрескалось и покрылось таким слоем пыли, что разглядеть свое отражение не было возможно. Все выглядело убого, деревянный паркет скрипел, из старого дивана, на котором никто не лежал лет сто двадцать, торчали пружины. Мы прошли в дальнюю комнату, чтобы нас не нашли сразу же, хотя вряд ли мерзавцам придет в голову прочесать давно мертвый город. В ней располагался покосившийся стол с каким-то древним устройством на нем, посреди комнаты валялась выпавшая из потолка люстра, в углу пылился игрушечный сиреневый заяц, чья улыбка смотрелась жутко на фоне упадочного состояния помещения, особенно если думать, что его хозяин многие годы назад убит. Единственное, что порадовало - под окном лежал относительно свежий матрас. Видимо, здесь кто-то был. Сегодня была ее очередь спать. Мы спали по одному - нельзя терять бдительность ни на минуту. Я достал из своего рюкзака игнисатор - устройство, греющее воздух вокруг, но не испускающее дыма и не горящее ярким светом, в отличие от предательского пламени. Но это был предпоследний заряд, и пока мы не доберёмся до ближайшего крупного лагеря повстанцев, то есть не раньше, чем через неделю, нового мы не получим. – Ты ведь сегодня дежурный, Матти? – произнесла она. – Да. Ложись, вон, матрас, вроде, неплохой. Ты сильно голодная? – Нет. Она лгала. Мы не ели со вчерашнего дня, но она хотела из благородства, чтобы я, дежурный, перекусил. – На, вот, – я протянул ей горбушку черствеющего черного хлеба, – завтра нужно сделать длинный бросок. Нужно восстановить силы. Считай это приказом. На завтра осталась солонина. Я был старшим, и она просто не имела права отказаться - приказы исполнять она привыкла за эти шестнадцать лет. Виктория выглядела уставшей. Она съела хлеб, легла на матрас, повернулась лицом к стене, свернулась клубочком и почти сразу же мирно засопела. Грязная и рваная в рукаве теплая кофточка вздымалась с каждым вдохом, а торчащие из-под верхней губы маленькие клычки выглядели скорее обезоруживающе-обаятельно, чем агрессивно. Мне захотелось позаботиться о ней, и я укрыл ее своим плащом. Виктория, не просыпаясь, натянула его до самого лица, и спрятала немного курносый носик в тепле. Мне стало на секунду легче. У меня была целая ночь впереди - сейчас лето, и солнце взойдет где-то через пять часов, нужно было себя хотя бы немного развлечь. Обычно я думал, философствовал и мечтал. Мечтал об изгнании этих квадратномордых чудовищ, о том, как Виктория, к которой я успел по-отечески привязаться, найдет утешение и приют, и как она положит конец всему этому кошмару, длящемуся непрерывно уже полтора века. Ее даже назвали в честь победы, и именно для победы ее лишили детства, любви и человеческой природы. Где-то сто пятьдесят лет назад, в начале двадцать первого века, в небе над Брюсселем появился цилиндрический аппарат. Он приземлился, и из рупора донёсся вполне человеческий голос, по-французски приказавший, чтобы все правительства Земли сложили свои полномочия добровольно в течение трёх дней и ночей, а все армии были распущены. Аппарат высотой в сто метров все эти три дня стоял на площади напротив штаб-квартиры Организации Объединенных Народов, и никаким образом не получалось выйти на связь с его хозяевами. Когда срок истек и требования не были выполнены, по всему свету небесная синева покрылась черными пятнами - их кораблями, и из них повалили эти твари. Они, как и люди, имели лицо, два глаза, нос, две руки и две ноги, но выглядели жутко - абсолютно лысые, с кожей цвета вареной курицы не первой свежести, с почти прямоугольной формой нижней челюсти и неестественно вытянутыми мордами. Война длилась не более суток - защитники Земли обратились в прах, некоторые города стёрты с лица Земли, а самые физически сильные люди были похищены. Должно быть, они сгинули на межгалактических рудниках в бескрайних просторах космоса. Похищения не прекратились и сегодня. Именно так рассказывают сегодняшние родители своим детям о причинах нынешнего положения, а им - их родители, и точно не известно, где правда, а где вымысел. Вскоре появились партизаны. Отважные мужчины и женщины, ушедшие в подполье, производили оружие и хитрые приборы, призванные бороться. Эти люди взрывали и грабили склады, убивали пришельцев, плели интриги, изредка вступая в открытый бой. Наша родина - катакомбы, строго засекреченные (но не вечные - иногда их находили и разрушали), где ютились старики и дети, хлопотали доктора и изобретатели, тренировались солдаты. В одну из подземных лабораторий принесли малютку, девочку, которую неведомым никому, кроме учёных, образом избрали для победы. Полунаучным, полумагическим образом ей поменяли природу, а потом стали тренировать с малолетства. В итоге она умеет только четыре вещи - убивать, выживать, любить человечество и жертвовать собой. Мне, как опытному воину, в какие-то тридцать два года покрывшемуся морщинами и приобретшему проседь в бороде и волосах, поручили отвести ее в Город №1 - новой столице Земли, и помочь ей уничтожить какую-то важную для оккупантов штуку. Мне не сказали, какую - слишком секретно. Сказали лишь, что мы узнаем только в конце пути от местных. И вот уже шесть месяцев мы идём, идем, идём на восток, и не видно конца-края этому пути. Поначалу было очень тяжело - мы видели насилие и несправедливость, слезы матерей, слышали детский плач и звук расстрелов. Мы видели смерть наших товарищей, но хуже всего было то, что из-за конспирации мы почти не могли помочь. Изредка мы могли вступить в бой, и Виктория, приобретая свою иную форму, крушила, рвала и уничтожала. Пули делали ей больно, и она мужественно сопротивлялась - убить ее было все равно сложно. Я гордился своей подчинённой. Только ее общество делало легче. Я мог заботиться о ней, разговаривать с ней. Мои жена и дочь исчезли в пучине войны, и, конечно, я не мог не привязаться к ней. Но иногда было очень сложно. – Господин Матиас, разрешите присесть. Мне уже спустя две недели стало резать слух это обращение. Да, я был ее начальником, и не позволил бы ей проявлять панибратство или неподчинение - немыслимо на войне. Но, черт возьми, мы сблизились слишком сильно. – Ты можешь меня называть просто Матиас. Или Матти. – Матти? - в эту секунду она на мгновение замерла. – Да. – Разве так можно? Мы же не... – Да, я знаю. Но послушай меня - мы можем умереть в любой момент. Зачем отказывать себе в простейшей душевной близости? – М-матти, можно я присяду? – Садись. А потом мне пришлось ее учить простейшим вещам: говорить, если любишь кого-то, быть не только милосердной, но и доброй. Учить тому, что она имеет право влюбляться и быть любимой кем-то, что то, что ей хочется быть красивой - совершенно нормально. Она была простой девочкой, оказавшейся в трудной ситуации. Подростком, которого можно и нужно подбадривать, говорить не только о войне, но и о чем-то человеческом. Ведь это отличало нас от этих мразей - у нас есть чувства и эмоции, у них - лишь холодный расчет, рационализм и жестокосердие. – О чем ты мечтаешь? - спросил я ее однажды на привале. – Я? – Ну, не я же. – Ну... Я не знаю, может, это как-то странно, но... – Смелее. – Я бы очень хотела попробовать шоколад, - ее слегка заострённые ушки немного покраснели, - Вы как-то говорили, что он сладкий и горький одновременно. Не как таблетки для подслащения сладкий, и горький не как чай (она нормального чая тоже никогда не пробовала). – Да... Я и сам уже не особо помню, какой он на вкус. Помню, что папа меня им угощал в детстве. Потом ещё меня наградили плиткой шоколада, лет в двадцать пять, но он уже не такой вкусный был. – А вы о чем мечтаете? – осторожно спросила меня Виктория, на секунду встретившись со мной взглядом. – Да как-то... Ну, чтоб война кончилась. Ты чем займешься после нее? – Хочу книги писать. И зубы заменить. Чтобы никто не знал, какой я раньше была. – А хочешь со мной пожить после войны? – тут уже я сам засмущался. Виктория была дорога моему сердцу - было бы здорово с ней и дальше быть рядом. – Не знаю... Ещё она проявляла чудеса самообладания. Нас приняли за граждан Праги и согнали на демонстративную казнь. Казнили четырех мужчин и трёх женщин. Через повешение. Я чувствовал, что воздух около меня электризуется. Я посмотрел на свою спутницу - ее глаза были полны ярости и ненависти, брови нахмурены, и я дважды щёлкнул пальцами - это значило прекратить все проявления эмоций и не вступать в бой - мы со всеми не справимся, только себя выдадим. И она подчинилась. Нас не раскрыли, ее злобу не успели заметить. Они предпочитали печаль и страх своих подчинённых. Гнев наказывался. После этого она ещё четыре дня была грустной. В другой ситуации она с упоением бы разрывала сволочей голыми руками. Спустя два месяца пути Виктория стала обращаться ко мне на ты и даже иногда смеяться, и мы оба чувствовали себя счастливее. На утро я разбудил ее. Сначала я потрогал ее за ухо, и она, как потревоженный во сне кот, стала хищнически им дергать. Я потрепал ее за плечо. – Доброе утро, все в порядке? – Да. Ешь мясо, разминайся, приходи в порядок. Я тоже разомнусь. Я выглянул в окно. Тихо. – Матти, пообещай, что будешь беречь себя. Это было возмутительно. Нужно умирать, если будет необходимо. Она сама же отдаст жизнь первой, но смеет просить меня об этом. Но это был первый на моей памяти жест явной теплоты со стороны Виктории, а значит, я смог ей помочь. И она не хочет, чтобы со мной что-то приключилось. – Ладно... А ты тогда не забудь меня после войны. – Обещаю. – И я тогда обещаю. Мы позавтракали и выдвинулись. Сегодня нужно пройти тридцать километров. Мы шли, и только звук колышащейся от ветра травы составлял нам хмурую компанию.