Сдаться

      — Я вознесу тебя выше облаков, выше луны, выше солнца! Я преклоню к твоим ногам мир и сам склоню колени, только прекрати так страдать, прекрати, умоляю... — просил, склонившись возле собственной кровати и сжав в руках ночную рубашку, Хуа Чэн, на внутренней стороне ладони которого вновь расцветало «сдаться».       Его соулмейт никогда не желал умирать, плакать или мириться с судьбой, всегда шёл напролом и добывал себе внимание любой ценой, его соулмейт, не угасая ни на миг, жил и наслаждался жизнью в её самых скверных мотивах, и на руках Чэна то и дело всплывали девизы к борьбе, движению и самосовершенствованию. Но в последнее время они всё чаще сменялись просьбами добить его, оставить одного, позволить сдаться... они сменялись мольбами о помощи, которые наверняка никто и не видел, кроме Хуа Чэна. Так уж принято: твой девиз дня — самое искреннее желание соулмейта на сегодня, и если твой соулмейт хочет обратиться в пыль, либо прими его желание, либо прояви волю и перебей, заставив его собственный девиз изменить настроение.       Зачастую ладони украшают лёгкие, мимолётные пожелания и напутствия не встреченным душам — «улыбаться», «съесть мороженое с кленовым сиропом», «желать соулмейту доброго дня каждых десять минут», — но иногда, в минуты печалей или искренних бурных переживаний, там рдеют и потаённые смыслы жизни того, кто предначертан тебе судьбой. И на руках его единственного, Хуа Чэн знает, всегда красуется лишь истинное пожелание продолжать жить хотя бы до их встречи.

***

      Просьба «сдаться» никуда не исчезла наутро, лишь поубавила в цвете и перестала припекать — значит, солумейт с ней уже смирился — как скоро, — и не намерен обдумывать заново. Все предыдущие желания о борьбе и плене, о роке и неопределённости, о славе и насмешках всегда горячили руку — предначертанный всегда боролся с самим собой и с ними, выигрывая себя у обстоятельств из раза в раз. А сегодня он уверовал в то, что намерен сдаться, и это должен быть их с Чэном общий девиз. Вот только Хуа Чэн, как бы он ни устал за ночь, не согласен с ним ни на цунь. И пусть солумейт знает, что сегодняшний день он проведёт под знамением его бесконечного поиска.       Вот только где же мог прятаться отчаявшийся искать своего спасения человек? На случай, если уже не здесь, Хуа Чэн проверил последние новости — его соулмейт, вне всяких сомнений, был человеком великим или, как минимум, выдающимся, не только потому, что был предначертанным ему, но и потому, что, судя по своим девизам, был невероятно сильным и властным. И притом милосердным — такие строят в честь себя раздающие милостыню храмы, если их не начал строить кто-то другой, и скупают всяческую богом забытую рухлядь ради поддержания торговца, а потом либо раздают во всё тех же храмах, либо складируют кому-нибудь назло. У Хуа Чэна как раз был такой знакомый ещё в далёком детстве, потому теперь он знал, о чём думал.       В сводках было затишье, хоть кто-то обсуждал, пусть довольно вяло, что Се Лянь — сын их бывшего мэра — вновь обратил на себя внимание довольно глупыми и абсурдными твитами, коими считались абсолютно все его посты и все его действия. В свои семнадцать он то рассуждал о чайном грибе, то делился рецептами сбора при ревматите...       Этот презабавный парень, к слову, и был тем самым знакомым, который некогда оставил Хуа Чэну определённые представления о том, каким должен быть его (не)идеальный соулмейт. То было давно, ещё во времена «правления» его отца, а сегодня только воспоминаниями и отзывалось.       Любопытства ради Хуа Чэн полез узнать, чем же на этот раз отличился Се Лянь.       Будучи всё ещё молодым и довольно симпатичным парнем, он привлёк внимание не иначе как очередной ссорой с уже бывшим другом, публично отказавшим Се Ляню в его размышлениях о том, стоит ли есть еду с пола. И сама-то тема для обсуждений, оказывается, была ещё та, но тот факт, что сын какого бы то ни было мэра всерьёз защищал право человека есть грязную еду, если ему того захочется!..       На руке всё ещё твёрдо и ярко был отпечатано «сдаться». И, конечно, не могло быть никакого сомнения в том, что это не относилось к Се Ляню, но Хуа Чэн, точно вспомнив об оказанном ему некогда благословении, решил для начала наведаться к нему, а потом, быть может, даже поглядев на его поведение и послушав его совета, отправиться за своим соулмейтом. Пара часов теперь, в сущности, почти ничего не решала, но впоследствии могла оказаться не зря утерянным временем.       Хуа Чэн накинул куртку, причесал рукой шевелюру и покинул отельную комнату, в которой так и не отдохнул за прошедший день.

***

      Народная молва без проблем донесла, что скандальный «принц» обосновался в богом забытом сквере, где вроде как раскармливал уток.       «Надеюсь только, не той самой едой, что он поднял с пола», — подумал, узнав об этом, Хуа Чэн. Всё же к Се Ляню он питал исключительно тёплое и уважительное чувство, и от одной только мысли, что тот рассуждал о таком не шутки ради, вызывала ностальгическую боль. Уж если этому, никогда не унывающему (но и не радующемуся особо) человеку приходилось так тяжело, то что же могло статься с предначертанным самого Хуа Чэна?!       Интересно стало и то, какими девизами живут сам Се Лянь и его соулмейт. Совпадают ли их желания? Понимают ли они друг друга? Бывает ли так, что кто-то из них разочаровывается в себе и жизни настолько, что надпись на их ладонях гаснет в немом смирении?       Се Лянь и впрямь кормил уток. Склонялся к самому краю воды, рассыпал нечто белое перед собой и с меланхоличной улыбкой наблюдал, как за это дерутся птицы. Иногда он рукой отгонял чересчур проворных, буйных селезней, а иногда, ничуть не страшась, подсыпал лакомства прямо в раскрытые клювы.       Едва не изменив своему холодному дружелюбию, Хуа Чэн мельком улыбнулся ему в спину, но затем всё же взял себя в руки и неспешно подошёл, присел в паре метров в ожидании того, когда же парень заговорит с ним. В том, что Се Лянь заговорит, притом первым, сомнения не было никакого, таков уж он — без предрассудков и гордости.       И Се Лянь, едва заприметив его, впрямь поздоровался:       — Приветствую, — он обернулся и протянул длинную худую ладонь, к которой тут же потянулся Хуа Чэн.       Вместо рукопожатия он вдруг получил целую горсть свежего творога и искренне удивился этому, хоть виду и не подал.       — Тоже любишь животных, верно? — Всё ясно, Се Лянь, как и следовало ожидать, его не узнал.       Словно не узнавая самого себя, Хуа Чэн провёл в праздных беседах с Се Лянем час или около того и только после опомнился, бросив взгляд на свою вновь отозвавшуюся покалыванием ладонь. Теперь «сдаться» на ней слабо пульсировало и мигало, то полнясь прежними красками, то едва стираясь по краю.       — Что там? — дружелюбно отозвался Се Лянь, не принимая никаких попыток взглянуть на надпись. — Твой соулмейт заимел новое желание?       — Напротив, — Хуа Чэн тяжело вздохнул и что есть сил сжал кулак. — Он, наоборот, не хочет его менять, и меня это бесит.       — Неужто там что-то страшное? — на миг, кажется, Се Лянь потерял в своём несмолкаемом дружелюбии, дёрнул уголками губ, точно в гримасе, и тут же вновь вежливо улыбнулся.       — Лучше бы страшное, я бы ему простил.       — Тогда что же? — очевидно, воспитание не давало Се Ляню права придвинуться к Хуа Чэну вплотную и взглянуть на его ладони, но он хорошо держался, скрывая это за простой незаинтересованностью. Его выдавал лишь любопытствующий блеск глаз, в котором Хуа Чэн находил отражение самого себя.       Врать такому юноше не было толку. Да и желания, в общем-то, не возникало — так, слегка подразнить его интерес, не больше.       — Он хочет сдаться. Не могу точно знать, что это означает, но полагаю, что ничего доброго, и именно это меня бесит!       — Х-ха, — точно понимая, в чём дело, выдал Се Лянь, вновь сделавшись серьёзным и неулыбчивым. Творог из его руки одним движением отправился в воду, а скрытая ранее ладонь потянулась к Чэну.       «Преклонить весь мир к твоим ногам», — гласило желание его предначертанного.       — Это ведь твоё, верно?       Не веря своим глазам, Хуа Чэн кивнул, а затем потянулся к ладони, чтобы лично ощупать надпись.       — Удивительно, но оно почти не исчезает уже лет семь, — лицо Се Ляня вновь озарила улыбка. — И я так привык его видеть, что уже и не замечаю... Какая глупость — склонять мир к чьим-либо ногам, а уж к моим тем более.       — Неправда, — даже если вдруг это не так, и их настигло ужасное совпадение (верить в это, конечно, не хотелось), заступился за Се Ляня Хуа Чэн. — Ты определённо достоин и луны, и звёзд, и мира.       — Ты, верно, говоришь это из вежливости?       Хуа Чэн, вот ещё только-только начавший осознавать, что Се Лянь, тот самый смешной и глупый, милый и неунывающий Се Лянь, над которым потешался весь город и который сам от себя смеялся, и был его отчаявшимся соулмейтом, невольно закусил губу от его слов. Ну как же можно так не ценить себя!       Вместо ответа Хуа Чэн обнял протянутую ему руку, оставив на желании мягкий поцелуй заветренными губами. Просто потому, что Се Лянь должен был знать — кем бы он ни был, он впрямь всегда заслуживал целый мир потому, что был его истинным соулмейтом, его единственным и неповторимым предначертанным, его желанным, подаренным небом, возлюбленным. Судьбоносный ли он принц, венценосный ли сын, или же смешливый чудак, или шут — он чересчур удивительный, чтобы быть сдавшимся и одиноким никем.       Се Лянь, едва заметно смутившись, отнял руку и вновь воззрился на воду, утки в которой уже передрались за творог. Он с чем-то собирался, и мешать ему Хуа Чэн уже не хотел.       Спустя время Се Лянь поднялся и протянул ладонь, чтобы помочь подняться Хуа Чэну. Тот поблагодарил, сам встал рывком, но всё же успел схватить и руку, которая уже было дёрнулась прочь.       Собственную ладонь вновь запекло привычным ощущением смены желания. Не отпуская пальцев соулмейта, Чэн взглянул ему в глаза. Отныне и до скончания лет он был готов к исполнению любого каприза.       «Получить поцелуй» — просило желание его предначертанного.