мёд

«Нет выше чести, чем состоять в дружине при князе», — говорит ему Илья вдумчиво, и Антон с ним никогда не спорит, просто следует за старшим братом всюду и согласно плывет по течению — если до двадцати лет он таким образом не утонул, то почему же не плыть? Илюха, конечно, владеет и булавой, и мечом, и боевым топором, и тяжеленной дубиной так, будто те весят не больше кочерги, которой мать когда-то активно мешала угли в печи. Антону повезло поменьше — ростом он вышел, но Илюшиной крепости в теле недоставало. Лук да колчан со стрелами — еще вариант куда ни шло. Кто бы Антона еще спрашивал. У Антона в жизни всегда все было просто: отец состоял в дружине (там в одном из походов и отдал душу господу), брат идет в дружину, Антон следует. Мать просит наколоть дров, вспахать землю, починить подтекающую крышу — Антон делает. Девки зовут летом водить в поле хороводы, прыгать через костер да обжиматься в стогах сена — Антон идет, лыбится, что тот кот, объевшийся сметаны, болтает языком во все стороны, вызывая со всех сторон всплески веселого хохота, и жмурится слишком добрыми для могучего воина зелеными глазами. Ему бы в шуты идти, а не в богатыри, честное слово. Но это как-никак вопрос чести. Может быть, памяти об отце, которой у Антона никогда не было. У Антона в жизни все всегда было просто: если надо состоять в младшей дружине при местном князе со странным греческим именем Арсений — Антон приказы умеет выполнять беспрекословно, ходит везде в паре с братом (возможно, их имена уже путают), высоченным, широким, крепким, и никто к ним лишний раз не лезет — себе дороже. Наверное, они тоже ведут род от варягов, понаехавших с сурового севера. Немного по крови викинги, как и сам князь — Антону нравится так думать. Если все так просто, да и люди вокруг всегда простые и понятные, то зачем усложнять? Но в Арсении постоянно что-то неуловимо не так: не то в его хитрющих голубых глазах, не то в мягких, слишком гибких для мужчины движениях. * Арсений весь как будто немного от лукавого; Антону впору перекреститься. Возможно, от князя изначально стоило держаться подальше, и душа и репутация Шастуна были бы в конце целее, и совесть чище — только когда Арсений говорил, Антон не мог думать о каких-то заветах или Боге. Он слушал, слушал, слушал и совсем терялся в нем, понимая позорно мало, но будучи не в силах вырваться из этого состояния. Так он себя чувствовал, когда маленьким ребенком оставался один в чистой просторной избе и бродил там, цепляясь за лавки и потерянно ища мать или брата. Арсений всегда говорит что-то умное до хуя, а Антохе остается только рот открывать будто в бездумной надежде, что часть меда, мягко текущего из уст князя, попадет и между его разинутых губ. Он стоит за его плечом, уже точно зная, что Арсением управляет сам бес (а может быть, бес — сам Арсений), однако он следует почти безропотно, послушно вникает и не может насытиться этим присутствием. Это сведет его в могилу и утащит в ад, но это ощущается на удивление правильно. Так ощущалось в детстве мамино пение о давно умерших старых богах и сказках, в которые больше нельзя было верить. «Это как-то неправославно», — думает Антон, когда вдруг видит вечером в дрожащем рыжем свете свечей Арсения целующим другого мужчину — не крепко и дружески, как было бы заведено, а горячо, волнующе и мягко. Он поспешно уходит оттуда от греха подальше, не желая ввязываться в чужое и личное, и вскользь думает о том, что когда он в следующий раз будет дома, то надо будет обязательно сходить с матерью в церковь, а не сшибать белок в лесу из пращи. Но на деле в голове Антона только одно — сколько мёда на языке Арсения на вкус языка, а не когда тот льет его в уши? Антон думает, что и его глупые огромные оттопыренные уши, и безобразно широкий рот, и до нелепого длиннющий язык — все на самом деле было создано, чтобы ловить каждую каплю этого меда. Он немного краснеет и впервые начинает что-то скрывать от брата. * Быть младшим дружинником всегда просто и очень вписывается в жизнь Антона; быть младшим дружинником при Арсении быстро становится какой-то странной и иногда непосильной задачей — кто же знал, что из всех дюжих и здоровых молодцов, что перед князем стоят на выбор, Арсений выберет в свою личную бессменную охрану именно его с Илюхой, обязуя всюду за ним следовать по пятам? Арсений без лишней спешки готовит очередной поход по сбору дани с волости, а Антон ходит за ним в его богатых расписных палатах, ощущая себя, как свинья в сундуке с драгоценностями. Арсений встречает иноземных купцов, выбирая себе новый кафтан подороже и перстни побогаче, а Антон с Илюхой сурово зыркают по сторонам, держа руки на рукоятях оружия, висящего на поясе — так они всегда выглядят более грозно, и на князя никто не нападет средь бела дня. Антон матерится сквозь зубы, пытаясь заставить княжеского коня выйти за ним из конюшен, но тот такой же ебнутый и упрямый, как и его владелец — хитро косит глазом и упирается. Князь устраивает совет с боярами, и их с Илюхой туда, конечно же, пока никто не допускает. Они охраняют палаты снаружи. Антон облегченно подпирает спиной стену с одной стороны от двери и лениво перекидывается с Илюхой какими-то заезженными шутками и иногда опасными мыслями по поводу излишней хитрожопости действующего князя, вытягиваясь по струнке только тогда, когда мимо кто-то проходит или толпа наконец-то покидает палаты, отпирая дверь. Арсений беседует с очередным иностранным послом, договариваясь о совместном походе на одно из местных княжеств, и медом так и обливает его — тот липнет, как муха, едва-едва шевелящая крылышками в этой густой обманчивой сладости. Антон слушает, бычит плечи, поглядывает на иностранца сурово — пусть не зазнается и много о себе не думает. (Но иностранец проходит мимо Антона и Илюхи в покои Арсения ближе к вечеру «для завершения их соглашения», Илюха бездумно грызет яблоко, а Антон хмурится и пытается понять, почему же ему становится так плохо внутри, будто кишки скрутило одним комком). * — Илюш, Илюша, — обращается в его сторону Арсений, и Антон поспешно давит засевшее в груди глупое разочарование, что крепкого, истинно богатырского сложения Илью очень предсказуемо снова предпочли худосочному Антону. Но Илья ниоткуда не отзывается, и Антон на всякий случай оглядывается — брата нигде поблизости нет (он настолько привык к его присутствию по жизни, что слегка удивляется), а синющие глаза князя смотрят прямо на тощую фигуру Антона. — У меня к тебе поручение. — Ты это мне, княже? — отмирает Антон позорно запоздало. Арсений перестает хитро улыбаться и подходит поближе. — А ты видишь вокруг других Илюш? — спрашивает он насмешливо, оказываясь все ближе и глядя прямо в глаза; у Антона пережимается дыхание и в животе что-то ухает. Он чешет в затылке. — Если честно, не вижу ни одного, — отвечает он и неловко усмехается. — Считая меня. Арсений непонимающе хмурит брови, синие глаза темнеют. Антону впору убежать подальше и сообщить брату, что отныне они поменялись именами, и Илюха теперь навсегда Антон, а Антон — Илюша. (Именно вот так, мягко, как произносит это сейчас князь.) — Илюш, что это ты мне тут говоришь? — Я… Я Антон, княже, — он усмехается еще шире и паникует, надеясь, что его улыбка поможет, как всегда раньше помогала. — Брат мой — он Илюха. Здоровый такой. Я могу сгонять за ним в два счета, если нужно. — А, — Арсений понимающе улыбается своими белыми зубами и бархатисто смеется. У кого вообще вокруг на Руси еще такие белые зубы? Как пить дать продал душу Дьяволу — тот ему вот эти белые как снег штуки во рту и вместо языка кран с медом, а Арсений ему в оплату… Да хуй его знает. Возможно, отказался вон навсегда от женщин и подставляется по ночам мужчинам. Так себе сделка, наверное — но Антон не жалуется. — Так ты Антоша, — повторяет понятливо князь, и Антоху переебывает до самой макушки от этого «Антоша» — но не спорить же с князем, верно? — Значит так, Антошка, слушай меня. Отправишься с посланием во Владимирское княжество, понял? Дело важное. — Я понял, — оторопело кивает Антон, которому никогда ничего важного никто не поручал. Арсений смотрит на него снизу вверх, а до Антона все никак не дойдет, что, наверное, ему давно стоит упасть в ноги и молить «не вели казнить» — столько порядков он тут уже нарушает со своими поправлениями и разговорами с князем, как с равным. Но Арсений почему-то не жалуется — хлопает Антона холеной рукой с перстнем где-то между плечом и грудью, дыханием почти касается лица. — Зайди вечером ко мне в палаты, я отдам тебе письмо и все объясню, договорились? — и совершенно не по-княжески ему подмигивает. Нет, Антон уверен — их князя в младенчестве подменили бесом. Антон уже не возражает. * Арсений передает ему свернутое письмо из руки в руку, мягко проходясь пальцами по костяшкам. У Антона кожа покрывается мурашками. Вокруг пляшет оранжевыми отблесками тусклый свет от свечей. Антон пытается внимательно слушать поручение, но получается только теряться в голосе Арсения все сильнее. Может быть, бес теперь хочет украсть и его? * Несколько дней без постоянного присутствия князя рядом немного его успокаивают, как глоток свежего воздуха спертой грудью. Когда в избе зимой топили по-черному, выход на улицу ощущался так же. Дышится вроде легче, а холодно и жутко среди ночной тьмы и белого снега до пизды. (А в этом случае — еще и болит вся задница от беспрерывной скачки верхом на лошади.) Падать на колени перед Арсением и облегченно целовать его руку ощущается слишком правильным. * — Антошка, зайди ко мне, — Арсений кивает ему головой, высовывая голову из охраняемых покоев. Антон делает удивленно-круглые глаза в сторону Ильи, пожимает плечами и осторожно шагает внутрь, касаясь сапогами пола слишком громко в стихших палатах. Арсений стоит перед ним, одетый слишком просто, слишком открыто, без дневных длинных кафтанов и мягких дорогих сапог, практически в ночном — и смотрит прямо и как-то изучающе, без привычной хитроватой насмешки. Антон не может найти себе места и кажется сам себе очень лишним в княжеских покоях; сам князь так только почему-то не думает — необъяснимо. Арсений опускается на лавку у стола и медленно начинает снимать с пальцев тяжелые драгоценные кольца. Антон изучает носки своих сапог. — Что ты думаешь обо мне, Антош? — спрашивает князь ни к селу ни к городу, неторопливо, вязко, задумчиво. Антона пробирает ощущением, что этот тон ему очень знаком — почти так же Арсений лил мед в уши иностранного посла с темными жадными глазами. Антон думает, что это все ничем хорошим не закончится. Антон думает, что мягкое «Антоша» ему не нравится с детства — оно для него звучит обманчиво, как будто со скрытой издевкой, какую в себе никогда не прятало совершенно аналогичное, только обращаемое к брату «Илюша». Антон думает, что Арсений всегда и в любом месте выглядит, как драгоценный камень, упавший в навоз — слишком дорого, слишком чужеземно, слишком ярко и красиво. Весь он от его греческого имени до варяжских корней, от его хитрого синего взгляда до темных и слишком мягких даже на взгляд волос, от меда на языке до гибких плавных движений — весь он какой-то непростой, совсем не вписывающийся в жизнь Антона. — Что ты хочешь услышать, княже? — отвечает он негромко, не поднимая взгляда. Не дай бог Илюха за стенкой что-то услышит — наверняка ведь уши греет, зараза. — Только то, что ты хочешь мне сказать, — Арсений снова разворачивается к нему и снова внимательно смотрит. Антону приливает кровь к ушам. — Я не понимаю, — честно вздыхает Антон. Арсений мягко улыбается. Его голубые глаза все еще непривычно серьезные. — Ты когда-нибудь думал обо мне… не как о мужчине? — спрашивает он вкрадчиво; Антону кажется, что на кону его голова. Как вообще можно думать о князе? И есть ли во всем этом какой-то подвох? Например; Антон скажет — да, и тут же его казнят, потому что нанес непростительное оскорбление. Или он скажет — нет, и тут же его казнят, потому что нельзя сметь отказывать князю. Пауза растягивается. Арсений устало смотрит вниз, касаясь рукой лба, и снова слабо улыбается. Если бы Антон сейчас не переживал так сильно за свою судьбу, он бы не поверил глазам — неужто князь способен на неуверенность? — Это не вопрос с целью тебя подставить, Антон, — говорит Арсений просто, будто читает его мысли. — Я же не слепой все-таки; я вижу, что ты все знаешь. По глазам вижу — ты не так на меня смотришь, как твой брат или… любой другой из дружины. Ну, будешь открещиваться? — Я… — у Антона сухо во рту. — Я знаю, княже, да. Знаю. Наверное, знаю. Арсений выпрямляется и закидывает ногу на ногу. — И что ты об этом думаешь? Антон кусает губы и зачем-то коротко смотрит на губы Арсения. — Что это… не мое дело? — слегка вопрошающим тоном отвечает он. Арсений неуловимо двигает головой. — А если скажу, что твое? Антон смотрит на него круглыми глазами. Пауза снова растягивается. Полумрак в покоях густой, синий, как вязкое дно в глазах князя; Антона ведет в коленях — ему кажется, что он чувствует грядущий конец света (и заканчивается сам). Антон зачем-то снова думает об Илюхе за стенкой. Потом — о красивых руках Арсения и то, каким на вкус должен быть мед на его языке. Потом — о песнях матери, которые та тихо пела им на ночь, рассказывая о забытых истинах старых богов. Молчание тянется. Антон думает. Арсений все решает за него — молча кивает и отворачивается, вытягивая перед собой кисть в привычном движении — Антон спешно припадает губами к костяшкам его пальцев за неимением на руке перстня. Князь едва двигает подбородком в сторону двери и Антон поспешно покидает покои. * Под сапогами похрустывают палые сосновые иглы, а воздух густо пахнет прелой сыростью, кислой хвоей и родным лесом. Антон щурится, разглядывая ветви в поисках белок. Белое небо бьет по глазам в просветах между иглами — но по-осеннему мягко и лениво. В деревне звонят вечернюю службу. Антон снова делает вид, что не слышит. Его видят только прячущиеся по дуплам белки. * Арсений его с Илюхой от себя не отсылает — так и держит рядом, делая вид, что ничего не было. Вот он держит военный совет о походе на соседнюю волость; за столом собирается вся дружина — Антон привычно занимает место за плечом Арсения. Он лениво слушает планы, думая, что, в целом, согласен на все. — Ну-ка, Антоха, — оборачивается к нему Арсений, и Антон пораженно косится на Илюху. — А что насчет тебя? Поделись с нами своими думами. Антон открывает рот. — Я думаю, — тянет он, — я думаю, что главное — не бить по яйцам. — Это почему же? — насмешливо интересуется Арсений, пока все вокруг недоуменно молчат. — Бить по яйцам не надо, — говорит Антон развязно и про себя молится, чтобы это прокатило, — ну к чему это? Куры все всполошатся, разбудят петухов, они все орать начнут, о нас эти все услышат — бить по яйцам хуевый план, сразу ясно. Арсений кусает нижнюю губу и все-таки смеется, и дружинники вокруг облегченно это подхватывают, наполняя горницу раскатистым хохотом. Антон выдыхает и подмигивает Илюхе. Тот бьет его по плечу. * Илюха не идет на стражу — кашляет так, что дрожат бревна, кутается в одеяло и трет раскрасневшийся нос огромным жестким кулаком. — Бля, Антох, я никак, — гнусаво тянет он. — Может, кого еще попросишь с тобой постоять? — Даже не бери в голову, — просит его Антон. — Ты только не болей, ладно? А я разберусь. Илюха снова надрывно кашляет и часто кивает. * Антон набирает в грудь воздуха и стучится в княжеские покои. — Да? — отзывается голос Арсения. «Пизда» — рифмует в голове Антон и толкает дверь. Лицо князя преображается, когда он видит перед собой Антона. — То-то я подумал, что ты в это время никого вот так сюда не запустишь. — Арсений недоверчиво улыбается и поднимается на ноги, шагая ему навстречу. — Что скажешь, Антош? — Мне не очень нравится имя «Антоша», — выпаливает Антон, прикусывает щеку и молится. — Мне кажется, что его нельзя произнести без… издёвки. — Арсений удивленно приподнимает брови, но Антон не дает ему ответить. — Я давно видел тебя с мужчиной, княже, и думал об этом. Это не мое дело. Я думал, что мне надо сходить в церковь. И не пошел. Мне подумалось, что… Что это… непонятно, но объяснимо — просто не мной. А я не лезу в непонятное, это не в моей природе. Но я думал о тебе, княже. Не… не так, как думают о господине или друге. Я думал. Но я, — его горло наконец сжимается, и он заканчивает очень тихо, — никогда не был с мужчиной. Антону впору перекреститься, честное слово. Он смотрит вниз и слышит мягкие приближающиеся шаги князя. Тот пальцами касается его лица, заставляя поднять голову. Его глаза светлые, синие, серьезные. — Антон, — говорит он и чуть улыбается, — ты можешь не обращаться ко мне «княже», когда никто не слышит. У меня тоже есть имя. — Ты не гневаешься? — спрашивает Антон непослушными губами. — Нет. Антон тянется вперед и, надеясь, что не ошибается и не проебется, трепетно целует князя в губы. Антон думает — интересно, у Арсения тоже не растет настоящая длинная борода, или он специально стрижет ее так коротко, что та похожа на отросшую щетину? Антон думает — это необычно, целовать мужчину; колючие волосы на подбородках трутся друг о друга, а губы все еще мягкие, отзывчивые. Антон думает, что рот Арсения на вкус совсем человеческий, и слюна не источает медовый вкус; но это не отталкивает, только тянет сильнее. Арсений на вкус и на ощупь совсем как человек. Сразу и не скажешь. * Арсений снимает с себя одежду и разворачивается к Антону спиной, шагая к постели. У него нет хвоста. Может быть, Антон проебался, и Арсений не бес, а совратил с пути истинного Антон себя сам? * Ну и по хуй. * — С женщинами-то ты был? — спрашивает Арсений насмешливо; его голубые глаза искрятся и затягивают Антона блуждающими лесными огоньками. Антон думает: сколько родинок. Бабка в деревне мрачно выговаривала, что родинки — от нечистого; мама пела что-то о том, как Мать-земля целовала ими кожу детей, чтобы те были счастливыми. Антон надеется, что Арсений счастлив. Антон кивает, слабо ловя перед глазами воспоминания о том, как тепло и приятно было зажимать девчонок в стогах сена среди высокой густо пахнущей травы. И смотрит на мужское тело перед собой; ему красиво. — Ну тогда основную идею улавливаешь, — хмыкает под ним князь и берет пузырек с маслом в руки. — Об остальном можешь не переживать. Можешь даже представлять девушку, если поможет. Антон плохо соображает, немного пьяный, и плывет по течению вслед за синими-синими глазами перед ним. Он не думает ни о ком, кроме Арсения. * Ему горячо. * — И что мы будем делать, если кто зайдет и узнает… — задумчиво вздыхает Антон, глядя на резной потолок. Пальцы Арсения медленно гладят его слегка впалую грудь. — А что надо делать? — спрашивает Арсений негромко. Антон жмет плечом. — Ну дык не поймут же. Князь вздыхает и задумывается; кажется, ему уже вообще плевать, кто и о чем узнает — ему никто давно не указ. — О, — весело придумывает он и толкает Антона в плечо, — мы скажем, что ты на самом деле женщина, — заявляет он. — Марья. Жена моя. Все думали, она умерла пять лет назад, а ты все это время пряталась под видом… верного дружинника. Не полезут же они проверять мою жену! — И меня никто не узнавал? — смеется Антон. — И тебя никто не узнавал! — лыбится Арсений. Грудь Антона трясется от смеха, и он подыгрывает: — Ой, княже, — восклицает он самым высоким голосом, на какой только способен, — я думала, ты никогда меня не узнаешь! Арсений все еще посмеивается и целует его плечо. * Где-то позже — Антон теряется в теченье дней; он копит ушибы, царапины и шрамы, его руки все крепнут, хоть и близко не достигая в обхвате Илюхиных, борода становится чуть гуще, а статус в дружине медленно растет — где-то позже Арсений позволяет себе стать при нем уязвимее, открытее, глупее. Луна блекло освещает расчищенную поляну, где князь с дружиной устроили ночлег, и изредка потрескивают угли прогоревшего костра. Арсений не спит — бредет куда-то вперед по полю, смотрит в небо задумчиво и печально; Антон привычно следует за ним, уже не боясь, что заметят. Все, кто хотел заметить, давно уже обо всем догадались. — Мне надо снова жениться, — говорит Арсений зачем-то. — У меня нет наследника. Нехорошо это. — Хорошо, — соглашается Антон. Если надо, то надо. Он уверен — никакая женщина навсегда Арсения у него не заберет, а время и возможность они найдут. — Тебе бы тоже, — Арсений пожимает плечом. — Слухи ходят. — Ладно, — соглашается Антон и, оглянувшись, садится на землю, кладя рядом с собой свой тяжелый украшенный шлем. Князь смотрит на него сверху вниз, но осторожно опускается на траву рядом. — Еще бы ты сказал нет, — замечает он, разглядывая звезды, задрав голову. Антон смотрит на его обнаженное горло и хочет коснуться этой кожи губами. — Я твой князь. Ты обязан мне подчиняться. Он переводит серьезный взгляд на Антона. — Ты всегда был обязан, верно? Антон понимает: Арсению почему-то взбрело в голову, что Антон с ним только потому, что когда-то давно не имел права ему отказать, и потому, что просто повиновался желанию господина. Антон думает: если бы у Арсения не было такой прекрасной и сильной во всех отношениях дружины, он бы уже давно не был князем, а может быть, и живым, потому что Арсений, на самом деле — тот еще дурак. — Арсений, — говорит он серьезно; князь смотрит куда-то в другую сторону на колосящуюся траву. — Посмотри на меня. — Антон ловит его взгляд. — Арсений, Арсюш — Арс… Послушай. Если бы я хотел, я бы давно перешел в другую дружину к другому князю, который бы не укладывал меня в свою княжескую постель. Арс, — Арсений улыбается на такую короткую версию своего имени, — да я бы даже под страхом казни — под страхом отрубленной головы — я бы все равно никуда не ушел. Чтобы у тебя осталась хотя бы моя голова и ты мог ее дергать за уши. Антон сдерживает расползающиеся в улыбке губы. Арсений смотрит на него недоверчиво, немного растерянно, немного счастливо; как будто это Антон — какое-то неведомое чудо. Антон вздыхает и тянет его на себя. В жизни Антона всегда все было просто, и его всегда это устраивало — Арсений обожал усложнять. Но сейчас — спустя годы и ссоры и тяжелые ночи — Антон думает, что даже Арсения можно уложить в понятные истины. Вот, например, есть Арсений, а вот звезды и луна в небе, а вот под кольчугой немного сбилась рубаха, и тяжесть металлических звеньев снова натирает ноющее плечо; и, на самом деле, путь с Арсением был вовсе и не от лукавого, и не православно-праведным, а куда проще: как неправильные мамины колыбельные о том, как старые боги и Мать-земля в конце обязательно примут их всех любыми.