Сила и страхи

      Чхве Хан больше не позволяет себе поднимать руку на Кейла. Нет. Даже когда тот выводит из себя своими беспардонными выходками, когда идет в самое пекло прогулочным шагом, когда убегает из-под надзора, когда откровенно издевается — Чхве Хан не позволяет. Даже мысли. Намека. Однажды он уже сделал это. Однажды не сдержался, ведомый гневом, ведомый силой, способной решать кому жить, а кому умирать. Воспоминания о дрожащих руках и синяках на теле отличное напоминание о глупости. Вытрезвитель. Чхве Хан корит себя за это. Кейл презрительно кривится, отчего его капризные губы красиво изгибаются, отмахивается, говорит «ты должен был мне тогда врезать, Хан-а». Чхве Хан злится и смущается одновременно — злится, потому что у Кейла опять этот защитно-язвительный тон, — смущается — потому что «Хан-а» выскальзывает из приоткрытого рта легким перезвоном гласных и согласных, дразнящей игривой нотой, по-доброму насмешливо-нежно. Пить с графом — заядлым пьяницей, — худшая затея, что могла придти в голову, потому что пьяный Чхве Хан равно болтливый Чхве Хан, а пьяный доверяющий Чхве Хан равно «выболтать все секреты». Например, нежные ласкающие суффиксы из родной речи, и теперь и дня не проходит, как Кейл посреди завтрака мурлычет «Хан-а», заставляя мечника то краснеть, то бледнеть, а Рона недоуменно поднимать брови. Это самые невинные выходки графа, безобидные, и иногда Чхве Хан ловит себя на мысли — когда у Кейла слишком много яда на языке или слишком много порезов на теле после очередной вылазки, — что вот неплохо было бы запереть этого несносного человека где-нибудь, запереть да приковать, даже думать запретить… И тогда он сам себя пугается. В конце концов, Хан проебался однажды, правда, крупно и отвратительно, не сдержавшись, не уняв гнев, не посмотрев чуть глубже «бокала вина в руке», и вот — Кейл кричит под ним, судорожно цепляясь пальцами за плечи, за простыни, запрокидывает голову, обнажая уязвимую белую шею, скулит, сжимаясь вокруг плотно, — а Чхве Хан тонет в ослепляющем удовольствии напополам с виной, глядя на темные кольца вокруг запястий, на космос синяков, пятнами украшающие молочные бедра. Иногда Кейл говорит что-то вроде «да ты заебал уже корить себя, Хан-а, прекращай, я не нежный цветок, это меня не убило», и он правда не видит ничего такого в этом — ну подумаешь, избил, подумаешь, угрожал, мы напиваемся и избиваем людей не от хорошей жизни. Только Хан знает, что Кейл ненавидит боль, что он слаб и изнежен — сломать его напополам дело минуты. У графа нет никаких особых сил, он обычный человек в контексте этого необычного мира, и по-обычному хрупок. Сначала это пьянило. Во вторую встречу — Кейл вел себя отвратительно нагло, скалясь белоснежной улыбкой, обнажая заостренные клыки, крутя в руке бокал с вином, и весь Свет шептался за спиной, когда Альберу (тоже тот еще лицемер) обнимал этого ублюдка со всей своей фальшивой радушной любовью, называя сокровищем, звездой и жемчужиной королевства, но когда Чхве Хан подошел ближе, граф за бравадой скрывал страх. Липкий павловский страх на дне кроваво-карих глаз, внимательно следящих за каждым движением руки мечника. Хан правда тогда пару раз будто специально отводил руку для замаха, и Кейл инстинктивно отступал на шаг-два. Блять, каким же он был придурком. Кейл в принципе выдумал весь ход войны, сделал ее кровавой, но очень быстрой, Кейл оборонял северо-восток, Кейл ходил на переговоры, выбивая помощь, и Кейл не всегда возвращался целым. Да, он ненавидел боль. Но иногда свои желания засовывал куда поглубже, что удивительно для столь эгоистичной и эгоцентричной личности. Но в нем было гораздо — гораздо, — больше масок, и гораздо больше хорошего, чем на первый взгляд, потому что Кейл никогда не лицемерил. Грубил, язвил, насмехался, но говорил правду, тщательно и скрупулезно замаскированную под издевательскую ложь. Чхве Хан сорвал все эти маски. Сначала неосознанно, грубо врываясь в чужое личное пространство, а потом уже целенаправленно, одну за другой — граф ярился, взвивался, кричал, кидался бутылками, — но в итоге мечник дошел до мягкой белой сути, до уязвимого, надломленного нутра, по пути сбрасывая свои предубеждения, предвзятость и нежелание признавать ошибки. Да, они притерлись, привыкли, приклеились друг к другу — две одинокие души, — но Чхве Хан изначально сделал больше хуйни. И теперь корил себя за это, корил так, как может только стандартно добрый человек с хорошей моральной составляющей, с совестью больше среднего. Идеальный герой. Сильный, смелый, благородный, как с плакатов, как со страниц книг (Альберу хорошо постарался над имиджем). Этот идеальный герой, который избивает людей за слова. Да, Хан загоняется. Но разница в силе пугает. Теперь пугает, и от этого еще паршивее.  — Хан-а, — цокает Кейл. Он сидит напротив, закинув ноги на подлокотник кресла, развалившись с книгой в одной руке и бокалом вина — в другой, — посмотри на меня. Чхве Хан открывается от самобичевания, вскидывает голову. Кейл словно большой кот — плавные линии, хитрое лицо, волосы блестят в отблесках хорошо растопленного камина (граф мерзлявый и по утрам прижимается к Хану близко-близко, греясь теплом чужого тела), — ленно тянет гласные, перекатывая на языке объемные низкие звуки. Чхве Хан вскидывает брови.  — Хан-а, — снова нежно говорит Кейл, и это усталая, раздраженная нежность. Другой у Кейла не бывает, — иди нахуй со своими загонами. Вот мы здесь. Я рядом с тобой, не шкерюсь по углам, не осушаю с десяток бутылок за вечер, мне блять нравится, когда ты держишь меня так, что с места не двинуться. Особенно в постели. А если мне нравится — значит, я тебе доверяю. Кейл длинным, плавным движением встает, ставит бокал на низкий столик с глухим стуком, мягким крадущимся шагом подходит ближе, тяжело садится на колени, горячий, с, но с зябко-холодными руками, пахнущий алкоголем, едва уловимо табаком и желанием.  — Может, — граф ведет красивыми пальцами по чужой щеке невесомо, ледяными кончиками касаясь кожи, — мне вывести тебя из себя настолько, что ты захочешь отшлепать меня, Хан-а? Чхве Хан сглатывает, глядя в чужие глаза — обманчиво-ласковые, мерцающие наполненные густой нежной тьмой.  — Не надо, — хрипло, с надрывом, опуская голову, — не надо, Кейл. Не давай мне власти. Кейл закатывает глаза, цокает, поддевает пальцами подбородок, вынуждая не разрывать зрительный контакт. Пальцы у него мягкие, но твердые, с красивыми ухоженными ногтями.  — Тогда мне тебя связать? — низко, с придыханием говорит Кейл, ухмыляясь розовыми от вина губами. Чхве Хан пьянеет от его дыхания, пьянеет от запаха, от тона голоса, от всепоглощающего желания обладать. Владеть.  — Ну как, Хан-а? — все еще дразнит Кейл, плотнее прижимаясь горячими бедрами, — я привяжу тебя к изголовью кровати обычной веревкой в мнимом подобии контроля, я воспользуюсь тобой, как игрушкой, а ты ничего не сможешь сделать. Может тогда ты поймешь, что ты лучше, чем сам о себе думаешь. Граф почти касается губами чужих губ. Проказливо улыбается, коротко мажет языком, завлекая. Хан раскрывает рот и поддается вперед, но пальцы на подбородке наливаются силой. Силой, которую легко можно сломать. Но Чхве Хан не. Он послушно замирает, все еще нелепо раскрыв рот. Кейл одобрительно хмыкает. Проходится горячим языком по нижней губе широким мокрым движением, по верхней, проникает внутрь, оглаживая ровный ряд зубов и десна. Шумно выдыхает, с влажным звуком длинно облизывая чужой язык. Отстраняется совсем чуть-чуть, оставляя Хана тяжело дышать и с треском сжимать руки на подлокотниках кресла.  — Как тебе такая мысль, Хан-а? Попробуем? — Кейл вибрирующе, тихо смеется, и этот насыщенный теплый звук с дыханием проникает внутрь горла, разжигая пожар. И Чхве Хан, кажется, правда согласен.  — Ты будешь меня контролировать? — только спрашивает он, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла. Кейл пальцами второй руки оглаживает мокрые губы. Растягивает, грубо мнет, давит на нижний ряд зубов, вынуждая раскрыть рот шире, мягкими холодными подушечками прижимает язык.  — Буду, — шепчет он, — закрой глаза, если согласен. Чхве Хан может сейчас все это закончить. Отвести чужую руку, приникнуть грубым поцелуем, грязно вылизать чужой рот, повалить на пол, затрахать, и Кейл ему позволит, Хан знает. Он будет желать этого, жаждать, будет доволен этим. Чхве Хан может. Но Чхве Хан медленно закрывает глаза.