Дорогая ложь

I

      Рассказывая о Де-Мойне, Тина не стеснялась в выражениях:       — Жопа. Просто вот та-кен-на-я! Ты думаешь, что твой чистенький Кент — дыра? Ха! Дорогуша, я просыпалась под бухие вопли дравшихся торчков, а засыпала под вой сирены. И я еще жила недалеко от центра, считай, столичная штучка. Этот, как его… Капитолий из окон видела, ага. С подсветкой, все по красоте. Ну, и развлечения у нас случались вполне легальные. Футбол, баскетбол, танцульки, только мне времени на них не хватало.       Тина была самой старшей в семье, с детства привыкла возиться с братьями и сестрами.       — Тому с домашкой помоги, эту от школьных задир защити, мелким пожрать состряпай… да я подгузники с закрытыми глазами менять научилась к десяти годам. Так иногда задалбывала эта мелкота, ты б знала, — добавляла она с теплотой.       — А сколько вас?       — Элджи, Нейтан, Алекса, Джозеф, Руперт, Лили, малышка Рут. Ну и я.       — Восемь, — Венди не понимала, восхищаться ей или ужасаться.       Она очень ярко видела жизнь Тины до переезда в Лос-Анджелес: широкие улицы, озаренные подслеповатыми фонарями и громкие по ночам, а днем пугающе тихие; спортивные площадки, обклеенные плакатами, жвачкой и изрисованные неприличными граффити; крохотные магазинчики с шумными продавщицами, не боявшимися ни грабителей, ни сумасшедших, ни полиции; заброшенный парк со сломанным фонтаном и покосившимися лавочками; одинаковые коричневые дома по четыре-пять этажей с небольшими квадратными окнами, занавешенными выгоревшими жалюзи.       Венди воображала тесную от мебели трехкомнатную квартиру с видом на главную улицу. Двухъярусные кровати, шкафы, переполненные одеждой, гора кроссовок. Разбросанные тут и там игрушки, на которые ох как неожиданно и больно наступать в темноте. Запах консервированной фасоли, въевшийся в бежевые обои, ставшие рыже-коричневыми от табачного дыма. Протершийся ковролин. Потолок с разводами — их регулярно заливала маразматичная соседка, еще она периодически вызывала полицию, потому что считала, что внизу ютится притон, а не огромная семья. В принципе, старушку можно было понять. Шум царил чудовищный.       Мальчишки с визгами носились вокруг включенного телевизора, дрались, то и дело порывались играть в мяч, что-нибудь обязательно ломали или разбивали. Девочки ссорились, воровали друг у друга игрушки, кричали, плакали и тоже дрались, похлеще братьев. Даже малышка Рут, стоя в детском загончике в углу гостиной, обхватывала пластмассовые прутья пухлыми ладошками, вопила и рвалась на волю. И над всем этим гвалтом возвышалась Тина…       Вот ее Венди, как ни старалась, не могла представить.       — Думаю, если б ты меня увидела, то не узнала бы.       — А фотографий никаких нет?       — Этого мне не хватало, мерзость такую хранить. Вот фоток моих опездалов — навалом. Старики мои тоже есть, но они не особо какие модели. Им не до глупостей.       Родители Тины — простые работяги, они горбатились днями напролет и приучали к труду весь свой выводок. Мать — швея, отец — автомеханик. О них Тина вспоминала неохотно, хоть и отзывалась исключительно бережно.       — Они у меня с принципами были, понимаешь? Держали в строгости, водили нас по воскресеньям в церковь. Учили жить честно, чтобы, знаешь, не сидеть на пособии до седых мудей. Мамаша следила, чтобы все ходили обутые-одетые, готовила недурно, а главное — сытно. Папаша на бейсбольные матчи возил каждые полгода, к себе в мастерскую пускал, «чтобы толковыми росли, а не как ленивые рукожопы, за все деньги отдавали». Хороший мужик, рука у него тяжелая, но у мамаши тяжелее.       Венди с недоумением рассматривала семейные альбомы и пыталась отыскать в лицах немолодой пары малейший намек на теплоту, но видела лишь строгость и усталость.       — Они любили друг друга?       Тина пожимала плечами:       — Понятия не имею. Но мне приятнее думать, что да. Они поженились, когда им стукнуло семнадцать, мамаша уже ходила пузатая… но они оба старались. Всегда. Папаша мог загулять, уйти в запой на пару дней, но я никогда не слышала, чтобы они вслух выясняли отношения или за глаза поливали друг друга дерьмом, знаешь, как бывает.       — Знаю, — мрачно отвечала Венди.       — Вот. Поэтому я не могу их в чем-то винить. У меня, в отличие от большинства моих одноклассников, была семья и вполне дружная.       Тина бросила школу в четырнадцать лет.       — Как я, — с досадой подметила Венди.       — Спокуха, я не развлекалась, семью кормить помогала. Устроилась в мастерскую к отцу. Главное правило — не лезть к клиентам в багажник, спится потом крепче. Хотя после ночной смены я отключалась в любой удобный момент.       Но выспаться ей все равно не удавалось: утром она собирала детей в школу, днем забирала их оттуда, попутно выслушивая нотации от учителей, а вечером садилась помогать с уроками.       — На тебя взвалили все дела. Получается, ты не развлекалась, не училась, ничего не делала для себя. Это же нечестно, ты не должна была соглашаться, — возмущалась Венди.       Та безмятежно отмахивалась:       — Ой, где ж ты была раньше со своими советами? А если серьезно, то тогда меня все устраивало. Нет, серьезно, я любила помогать, да и с мелюзгой возиться не так уж сложно и точно приятнее, чем бухать с парнями в парке или шароебиться по клубам. К тому же потом стало проще: сбагрили младших в кружки. Так-то никому они не вперлись, мы вот с Элджи и Нейтаном вообще ничем не занимались, но потом родители решили, что малым надо развиваться. Вот и получилось, что Алекса ходила на плавание, Джозеф и Руперт — на борьбу, а Лили — на танцы. Она заканчивала позже остальных, я ждала ее в коридоре. Сначала это страшно бесило, а потом как-то смирилась. В соседнем зале репетировали ребята постарше. Я слушала, как преподша, миссис Уоткинс, играла им на пианино. Я запоминала ее указания, пробовала повторять, тянула мысок, научилась различать первую позицию от второй. Однажды Уоткинс меня заметила. Я испугалась: засмеет еще, скачу там, как в жопу ужаленная, — а она на урок позвала. Им не хватало народу, прикинь? А у меня руки всегда сильные были, легко поднимала всех девчонок из труппы. Я хотела отказаться, но... Такой шанс глупо упускать. «Похожу недельку, подурачусь и все», — Тина аж хрюкала от смеха. — Ага, щаз-з.       Танцы затянули ее на несколько лет. Она с удовольствием разучивала новые движения, пробовала разные поддержки, трюки, подсмотренные в спортивных передачах, продумывала номера, шила наряды с партнершами. Тина обожала то, как ее балетки скользили по полу, как ныли мышцы после упражнений у станка и как намокала от пота футболка. Она часто засыпала прямо на репетициях, падала от усталости, но не переставала стараться.       — Я думала, что угодила в сказку. Смешно, но только к шестнадцати годам доперла, что хочу стать актрисой. Выступать на большой сцене, примерять разные костюмы, роли. Раньше бы мне такое и в голову не пришло. Конечно, мозг мне все-таки не отшибло. Я понимала, что это просто мечты, и по-хорошему надо шифроваться. Приходилось отказываться от конкурсов, от прогулок с девочками-танцовщицами, вдруг парни с района спалят, нельзя ж просрать авторитет. Да и родители не оценили бы. Уоткинс пыталась меня куда-нибудь пристроить. Совала брошюрки с разными секциями, колледжами, орала, что я гроблю талант. Хорошая она баба, в общем, но упрямая.       — Но ты ее не послушалась?       — Ага. Да и куда бы я сунулась? В другой штат без денег, связей… и кто бы тогда присматривал за младшими?       Через четыре года Лили наскучили занятия, и Тина с болью в сердце отказалась от любимого хобби, ставшего единственной отдушиной в череде серых будней. Возвращаться к привычному распорядку оказалось непросто. Тина сутками напролет чинила чужие машины, пока подросшие Элджи и Нейтан помогали матери по дому. Получалось у них откровенно не очень, плюс Алекса начала встречаться с бывшим тренером, еще и Джозеф наловчился подворовывать в магазинах. Дома регулярно случались скандалы, но Тина старалась не вмешиваться. С одной стороны, с подростками ей удавалось быстрее договориться и скинуть на них Рут, а с другой, наконец образовавшееся свободное время не приносило никакой радости.       — Делала все на автомате, иногда неделями жила в мастерской, воняла машинным маслом и куревом, бухала, чтобы не оставаться с собой один на один, но быстро смекнула, что это не мое.       — А друзья?       — С девчонками моими я видеться перестала, а парни бы не оценили жалобной истории.       — Тогда это не друзья.       — Фига ты умная. Людям сложно принимать новые вещи, тем более ораве уличных мальчишек. Хотя… наверное, ты права. Они считали меня другом, как родители считали опорой и послушным сыном. А я их всех обманывала.       Тина бы и дальше играла заданную роль, но снова объявилась Уоткинс и предложила ей халтуру: работу в закрытом баре.       — Очень укромное место, спрятанное между домами. Открывались ночью, пускали по приглашениям. Им не хватало хореографа. Естественно, хитрая манда забыла сказать о том, что там выступали исключительно мужики в платьях. Хотя… узнай бы я заранее, то ни за что бы не пошла. И назывался этот рассадник разврата «Его история».       Тину приняли в бар с распростертыми объятьями, и ее вновь захватил пестрый творческий мир. Теперь танцевальные классы сменились подвальным залом с глубокими креслами и одноногими столиками для напитков, вместо балеток, трико и пачек вокруг мелькали расшитые бисером юбки, стучали каблуки, сыпались блестки и перья. Да и деньги платили по тем временам неплохие, настолько неплохие, что родители даже заподозрили Тину в воровстве, но в тот момент забеременела Алекса, и внимание удачно сконцентрировалось на ней и на подготовке к свадьбе. Народу дома сделалось еще больше, Тина отсыпалась в гараже при мастерской, умывалась, копалась в двигателях, а вечером бежала в бар, и там впервые за целый день она оживала.       — Тогда ты решила стать женщиной?       Спросила Венди и сама скривилась от грубости вопроса. Тина ответила, нисколько не обидевшись:       — Не совсем. Мы закорешились с мужиками из бара. Они танцевали, пели, разыгрывали короткие сценки, ничего особенного, а у меня каждый раз челюсть отвисала от их смелости и красоты. Они были чертовски милыми, давали мне примерять их платья, парики. Говорили: «Эй, ты будешь круто смотреться на сцене», — я всегда отказывалась. Для них переодевание было простым развлечением, возможностью влезть в чужую шкуру и отдохнуть от проблем, но я уже тогда знала, что у меня совершенно другая ситуация. А еще что никогда не сумею вылезти из скорлупы и что-то изменить. До поры, до времени.       В девяносто третьем году, когда Тина приноровилась крутиться на двух работах сразу и получать удовольствие от своей маленькой тайны, случилось наводнение. Река Де-Мойн и раньше выходила из берегов, но тут ей помогла и Раккунг, вместе они затопили почти весь город. Течение сносило дорожные знаки, выламывало двери и выкорчевывало деревья.       Вода настигла Тину в мастерской, она успела спасти лишь сумку с костюмами, влезла на крышу и стала наблюдать за тем, как мимо проплывали автомобили.       — Меня нашли через сутки, пригнали спасательную лодку. К счастью, никто из моих не пострадал. Даже муж Алексы, чтоб у него хер отсох. Никто даже не простудился. Радость же! Но все то время, что я сидела в одиночестве, я думала не о семье и не о работе, а о том, что вот сейчас меня смоет очередной волной, а вместо жизни, ну, которая должна перед глазами пролетать, я увижу темноту. Тупо, да? А я тогда здорово испугалась. Не смерти, а вот этой темной пустоты, понимаешь? Как будто и не было меня никогда. Короче, как только мы вернулись в родной дом, более-менее все восстановили, я рассказала родителям обо всем. О танцах, о миссис Уоткинс, о баре и моих мыслях на крыше.       — А они?       — А они сказали, что у них нет больше сына Кристофера, а дочка Кристина никогда и не рождалась… Фу, какие скучные штуки ты заставляешь меня вспоминать. Расскажи лучше про себя.

II

      Венди попыталась избежать собственной исповеди:       — Я же уже рассказывала.       — Но мало. — Тина с готовностью достала новую сигарету и придвинулась ближе, подперев рукой подбородок. — Мне ж любопытно, кто засрал мне диван.       Венди поджала губы, а Тина весело пихнула ее босой пяткой под столом:       — Прости-прости, зато ты расшевелилась. Я ж сама предлагаю познакомиться поближе. Не стесняйся.       «Дело не в этом, — подумала Венди, размазывая последним кусочком панкейка лужу из джема по всей тарелке. — Странно лезть ко взрослому со своими проблемами. То есть, да, Тина прикольная, но ее жизнь намного интереснее моей. Что она скажет? Посмеется надо мной? Или разозлится?»       Пока Венди бродяжничала, то часто прокручивала в голове кадры из своей «прежней» жизни, именно кадры, потому что, естественно, она делала это под музыку, и воспоминания выстраивались у нее в полноценный клип. В нем было все: радостные моменты из детства, первые потрясения, ссоры с мамой, школьные стычки, побег и счастливый финал с мини-трейлером, красиво уезжавшим в закат навстречу новым приключениям. Сюжет укладывался в пятиминутный хронометраж, выглядел убедительно и понятно.       Сейчас, сидя в тепле и уюте, Венди пробовала предугадать возможную реакцию Тины, но та смотрела на гостью совершенно непроницаемо. Просто курила и иногда стряхивала пепел в рюмку, предоставляя Венди возможность собраться с мыслями и начать историю тогда, когда ей будет удобно.       — Что-то стремно после тебя жаловаться.       — Да ладно? Получается, я тоже жаловалась?       — Нет! Нет, совсем нет. Не знаю, как объяснить, не хочу выглядеть избалованным ребенком. «Ох, уж эти подростки» и все такое.       Тина кивнула:       — Дорогая, я догадываюсь, что вряд ли избалованный ребенок так спокойно пропиздюхал бы несколько сотен миль, чтобы позлить мамочку с папочкой. Но, окей, давай тогда так: не хочешь про плохое, расскажи про хорошее. Ведь есть же в твоем Кенте что-нибудь прикольное?       Венди благодарно вздохнула и откинулась на спинку стула.       Первая ассоциация, возникавшая при упоминании родного города — океан. Холодный, бледно-голубой и шумный. Пускай в нем почти никогда не удавалось искупаться, зато на него было здорово любоваться. Венди любила гулять вдоль берега, вслушиваясь в гул прибоя, и совсем не боялась, что очередная волна смоет ее с лица земли, ведь она с раннего детства выучила время приливов и амплитуду местных волн. Венди строила грязевые замки, пинала серый от ракушечной крошки песок. Брызги взмывали вверх и разгоняли спокойных и пугливых калифорнийских чаек. Главное не перепутать их с серебристыми, эти гадины могли и сдачи дать. Венди собирала перья, красивые камушки, осколки стекла, облизанные океаном до матовой гладкости, и несла находки домой, торжественно хлюпая резиновыми сапогами, залитыми водой.       Ее семья обустроилась в западной части Кента, как раз недалеко от дикого побережья, спрятанного от всеобщего внимания куском соснового леса. Необыкновенное сочетание, иной раз ломавшее Венди мозг: вот с одной стороны — бесконечная водная гладь, с другой — холмы, покрытые кустами дикой ежевики и деревьями, и все так противоречиво и близко, как во сне. Венди обожала свой старый дом, укрытый от городского столпотворения и гвалта, не смущала ни долгая дорога до школы, ни отсутствие соседей-сверстников. В остальном ее детство ничем не выделялось.       Родители начали встречаться еще в старшей школе и поженились сразу после выпускного. Венди часто рассматривала их общие фотографии и не понимала, как настолько разные люди умудрились сойтись: он — загорелый и добродушный лоботряс с забавной щербинкой между зубов, душа любой компании; она — правильная девочка, лучшая ученица класса, белокурая зануда (да, это было видно даже на снимках). Папа мечтал стать моряком дальнего плаванья, но, влюбившись, стал рыбаком, к слову, весьма трудолюбивым, он старался не просто содержать семью, но и всячески радовать своих домочадцев. К тому же мама выросла строгой пуританкой, требовавшей и от мужа, и от дочери примерного поведения. Поэтому Венди с четырех лет ходила на плавание, на скаутские сборы, учила немецкий и французский, а в свободное время помогала дома с уборкой и готовкой. В общем, делала все, лишь бы не бездельничать.       Венди жилось бы очень скучно, если бы не папа, который саботировал запреты жены и развлекал дочку так, как мог. Они вместе горланили под гитару рокерские баллады восьмидесятых, дрались подушками, мастерили кораблики и ловили рыбу. Папа показывал Венди «Челюсти», рассказывал про лох-несское чудовище, учил выкапывать устриц и есть их сидя прямо на берегу.       — Полезно, — заметила Тина.       А главное — весело. Особенно Венди любила игры в путешественников. Папа приносил из кладовой глобус и раскручивал его. Оставалось ткнуть пальцем наугад в любое место и представить, что они туда отправляются вдвоем. К приключению подходили ответственно, брали самые необходимые вещи, например, мыльные пузыри, заготавливали провиант: сэндвичи с арахисовым маслом, поп-тартс, газировку. Папа вручал Венди компас и вместе они шли либо к пляжу, либо в лес, либо на задний двор, смотря что им предстояло вообразить: джунгли, степи или пустыню. Дорогой сочиняли опасных врагов, устраивавших ловушки на каждом шагу, а на обратном пути подбирали какой-нибудь булыжник, торжественно нарекали его сокровищем и бежали к ужину.       Разумеется, папа обещал, что однажды они отправятся во всамделишное путешествие, Венди нужно всего-то подрасти, закончить школу и научиться управлять хотя бы моторной лодкой. Венди охотно верила, вообще ей тогда казалось, что она жила с настоящим волшебником или как минимум гением от мира развлечений и проказ.       Мама ворчала, ее пугали прогулки рядом с океаном, злили горы одежды, вымазанной в грязи и ежевике. Иногда у родителей случались настоящие ссоры, ведь боевики пропагандируют жестокость, сказки про монстров забивают голову дурью, а от сырых устриц заводятся глисты. Но папа и к маме умел находить подход, принимал удар на себя, оборачивал все в шутку, в особо тяжелых случаях сам застирывал пятна на футболках Венди, мыл посуду после ужина, а потом садился возле двери в мамину комнату и пел ей про дьявола под прикрытием и про мечты, что давным-давно сбылись. Последний трюк работал безотказно, так что и мама иной раз, вопреки своим убеждениям, принимала участие в играх на заднем дворе или сидела в домике из покрывал, ела вредную пиццу, честно старалась представить вместо мусора, собранного на берегу, пиратский клад.       Все шло очень неплохо ровно до двадцать седьмого июля девяносто шестого года. Венди помнила тот злополучный вечер в отвратительно мелких подробностях. Суббота. За окном — сизые сумерки. Мама гостила у сестры и должна была вернуться завтра утром, папа специально взял выходной, чтобы присмотреть за Венди. Она лежала в гостиной на пушистом ковре, свежо пахнувшим ополаскивателем, заполняла контурные карты к уроку географии, посвященного течениям. Венди закрашивала стрелки потоков красным и синим, от усердия высовывая язык и болтая ногами в тапках с Медвежонком Фоззи, у него еще так смешно тряслись пластиковые глаза.       На ужин ели лазанью, в раковине отмокал противень, и никто не спешил его почистить. Папа развалился в своем высоком кресле перед телевизором, привычно листал каналы, передразнивал ведущих новостей, напевал рекламные джинглы и периодически намекал Венди про оставшуюся посуду. «Сходи, мартышка, пожалей старика, я так устал, всю неделю впахивал, а завтра я тебе на завтрак мороженое куплю. Два», — он частенько пользовался отъездами мамы, чтобы не готовить и потакать прихотям Венди, но она слишком удобно устроилась, чтобы поддаваться на жалостливые уговоры, к тому же ей нравилось выполнять задания. Вместо пунктиров и линий воображение рисовало реальные морские пейзажи, огромный корабль, а на нем — веселых матросов, сновавших туда-сюда. В ушах звучали команды грозного капитана: «Свистать всех наверх! Отдать паруса! Не спать, юнга, три тысячи чертей!» Ему вторила помощница-дочка: «Три тысячи чертей!»       Папа беззлобно ворчал, дразнил бездельницей и лениво вздыхал, а потом вдруг засопел, словно прикинувшись спящим. Венди не обернулась, только усмехнулась себе под нос, не оценив неумелую актерскую игру, а когда, наконец, отвлеклась от карт... в общем, было уже поздно. Странная смерть, особенно для рыбака.       В больнице доктор подтвердил инфаркт и добавил, что папе все равно не смогли бы помочь. Наверное, так ему хотелось успокоить Венди с мамой.       — Вышло скверно, понимаю, — кивнула враз посерьезневшая Тина. — Тут вообще сложно что-то нормальное подобрать. В плане утешений.       Это еще что. Священник на похоронах ни с того ни с сего прочитал проповедь о несдержанности современных христиан и о пагубном влиянии телевидения. Даже десятилетней Венди показалось это перебором, как и все то, что случилось потом.       Мама выставила их дом на продажу. Покупатели нашлись быстро. Венди и моргнуть не успела, как очутилась на другом конце города, сидя на коробках напротив совершенно унылого двухэтажного здания тошнотворно бежевого цвета. Их новое жилье располагалось в спальном районе с однотипной застройкой и раздражающе идеальными газонами. Задний двор на участке — крошечный, обнесенный высоченным забором, никакого леса, ни одного куста с ежевикой, а единственный способ прорваться к океану: сесть на автобус и доехать до порта. «Не самый крупный, но и не самый мелкий», — если верить словам опытных моряков. Венди он никогда не нравился: ни морских львов, ни красивых катеров, сплошные ряды рыболовных лодок и чумазых кораблей с лесозаготовками и производственной техникой. Скучный и серый, порт нагонял тоску одним своим видом, а если подобраться ближе и принюхаться…       Но ужаснее всего то, что они с мамой собирались настолько поспешно, что Венди не сумела проститься со старым домом, не успела ни пройтись в последний раз по родному пляжу, ни прихватить с собой ничего на память. Разве что несколько фотографий и теперь бережно хранимых между страниц «Грозового перевала».       — Покажешь? — вкрадчиво поинтересовалась Тина.       Венди пошла за рюкзаком не сразу, выдержала небольшую паузу, чтобы окончательно стало ясно: сейчас она покажет нечто невообразимо ценное.       На первом фото — групповой снимок рыболовного судна «Кэтрин». Папа стоит «по правому борту» и щурится то ли от дождя, то ли от ветра.       — Он считался самым сильным в команде. Ничего не боялся. И у него была самая крутая борода.       — Последнее — прямо в точку, дорогая.       Второй кадр — папа в пиратской шляпе и с игрушечным костылем.       — Джон Сильвер, — уточнила Венди. — Это было на мой седьмой день рождения. Мы тогда только закончили читать «Остров сокровищ», я по нему страшно угорала.       На третьем снимке — папа с мамой сидели на песке, веселые и молодые: мама еще носит платья до колена и распущенные волосы, а папа гладко выбрит, на подбородке виднеется светлая полоска шрама. Они держат на руках сверток, из которого с любопытством высовывается всклокоченный младенец.       Фотография согнута пополам, линия сгиба давно сделалась белой, того и глядишь — порвется.       — Красивые, — кивнула Тина. — И явно по уши влюбленные. Слушай, а если так присмотреться, ты на маму очень похожа.       — Нифига.       Прозвучало слишком резко, но Тина сделала вид, будто ничего не заметила. Венди благодарно кивнула и, укладывая фотографии обратно в книгу, как бы невзначай уточнила:       — Расскажи про себя еще что-нибудь, — уж больно хотелось поскорее соскочить с неловкой темы и забыть о собственной нелепой вспыльчивости.

III

      В отличие от Венди Тина ехала в Лос-Анджелес целенаправленно.       — Я решила сыграть по-крупному. Новый город — новая жизнь. У меня остались кое-какие сбережения с халтуры в баре, их хватило на комнату в общежитии и на терапию. Ну… на первые этапы. Сначала перебивалась с одной подработки на другую. Пахала в кафе, у барной стойки, за прилавком. Запомни, дорогуша, нет на свете лучшей диеты, чем бедность. Когда выдавалась свободная минутка, я бегала на кастинги. Вообще все эти сборища — то еще болото. Раз на десятый ты уже знаешь всех соперниц по именам, их плюсы и минусы, но выбирают чью-то соску или дочку. Короче, как всегда. Время шло, запасы кончались, как и силы вот так без сна вкалывать. На очередном отборе одна девочка позвала меня в ночной клуб официанткой, ну, знаешь, такой, у которой юбка короче трусов. Там меня заметили и предложили танцевать у шеста. Я сначала отказывалась, но жрать-то хочется, да и гормоны стоят, сама понимаешь… Шестой год верчусь. Говорят, получается неплохо. Не очень достойное занятие для леди, верно? — спросила она, неумело пародируя британский акцент.       Венди слушала ее с приоткрытым от удивления ртом.       — Это сложно?       — Вообще нет. Работка не потная, коллектив у нас неплохой и чаевые щедрые. Грех жаловаться.       — То есть ты раздеваешься на сцене… совсем?       — Нет, я на особом счету. Выступаю топлес, — и словно предугадав следующий вопрос. — А чтобы внизу было ничего не заметно, клею пластырь.       — Я-я-ясно, — протянула Венди, резко заинтересовавшись чем-то за окном. — Ты еще ходишь на прослушивания?       Тут уже Тина смущенно отвела взгляд, нервно заправила прядь волос за ухо.       — Иногда да. Понятно, что с моим ростом сложно найти роль, да и возраст поджимает... Короче, я ни на что не рассчитываю.       Венди нахмурилась:       — Ну и зря. Ты крутая.       Тина ответила раскатом бархатистого смеха:       — Спасибо, дорогая. Мне чертовски приятно!       Они договорились, что Венди побудет у нее: отдохнет, перестирает одежду и составит дальнейший маршрут, — на все вполне хватило бы нескольких дней.       — Если уж собралась бродяжничать, так делай это с толком! — рассуждала Тина. — Да и жалко ж тебя, бестолочь. Хоть город покажу, а то что, зря чапала?       Венди почти не обижалась на «бестолочь» и послушно кивала. Ужасно радовало то, что Тина никак не пыталась вернуть ее домой, не уверяла, что родители, особенно отчим, ждут не дождутся, когда их деточка отыщется.       «В конце концов, ей самой пришлось бросить семью и перебраться в чужой город. Не зря же считается, что люди, хлебнув дерьма, становятся терпимее к чужим проблемам и… Думаю, мы с ней похожи», — от последней мысли на душе становилось особенно тепло.       Они жили по следующему распорядку: Тина просыпалась ближе к полудню и лениво бродила по квартире в какой-нибудь маске для лица. За завтраком ограничивалась стаканом апельсинового сока и сигареткой, а перед Венди ставила коробку хлопьев и пачку молока. Всегда включала на фоне музыку, в основном «ТиЭлСи», наводила марафет, подпевая солисткам, и вела гостью на прогулку.       В список достопримечательностей входили в основном пляжи, магазины и забегаловки по типу «Пяти парней». Тина показывала и исторические места, но рассказывала о них так неуверенно, что сама над собой посмеивалась:       — Зато я знаю, где можно бесплатно устроиться на лежаках и поплавать в красивой воде. И, эй, ты мне вообще не платишь за экскурсию!       К удивлению Венди, они быстро приноровились друг к другу. Болтая, не замечали, как пролетали целые часы. Тина с явным интересом слушала про школу, местных забияк и заносчивых учителей. Отпускала настолько едкие шутки, что Венди чуть ли не икала от хохота. По дороге они пили слаш и ели мороженое с разными топпингами, соревнуясь, кто расправится со своей порцией быстрее.       Вечером бродили по бульвару Эббота Кинни мимо ларьков с украшениями из ракушек и дутого стекла или катались на «Мустанге» вдоль берега. Венди наблюдала за тем, как закатное солнце остывало в морских волнах, и чувствовала, что ее отношение к Лос-Анджелесу меняется. Не потому что она любила бесконечные развлечения, а потому что здесь жила Тина.       «С ней уютно. Не надо притворяться и изображать воспитанного ребенка. Она не перебивает, не затыкает, не отмахивается, потому что я младше. Подумать только. Между нами точно двенадцать лет разницы? Старшеклассницы в мою сторону даже не смотрят, строят из себя не пойми что».       К восьми часам они возвращались домой. Венди получала пару купюр и буклеты разных доставок.       — Можно: заказывать жратву, выходить в магазин через дорогу до десяти, смотреть телек. Нельзя: шататься по улице одной, открывать дверь не доставщику, вываливаться из окон и устраивать пожар, — проговаривала Тина каждый вечер, собирая наряды и парики в широкую спортивную сумку.       — А топиться в раковине? — Венди всякий раз предлагала разные способы самоубийств.       — Хрен его знает, попробуй.       Напоследок Тина трепала ее по кудрям и пропадала до самого рассвета.       Конечно, Венди порывалась нарушить запрет и прогуляться по темному городу, но довольно быстро поняла, что в ночном Лос-Анджелесе ей взаправду жутко. Слишком много шума: гул сигналящих машин, злорадный рокот объезжающих их мотоциклов, музыка из окон, смешанная с новостями и выливавшаяся на голову, точно поток помоев, вездесущий лай собак.       Высокие дома давили, яркая реклама ослепляла, из подворотен тянуло мусором, травкой и рвотой. Но больше всего пугали люди: они вырастали из ниоткуда внезапными препятствиями на пути, следили за Венди, шептались, хихикали и чуть ли не облизывались. Во многом было виновато воображение, разыгравшееся с непривычки, все-таки Кент — не мегаполис, Венди терялась при виде надвигающейся на нее толпы и после первой неудачной попытки решила больше не рисковать.       «У меня будет на это куча времени, когда я уйду», — рассуждала она, лежа на диване в окружении коробок и тряпок.       Комната Тины ассоциировалась с кладовой, где хранились груды бабушкиных вещей, назначение некоторых даже сложно вообразить, пузатые косметички с приторным запахом помады, бесконечные ряды из флаконов с духами, кремами и лаками, мешки туфель со сбитыми каблуками, и у всего — своя история. Венди, как в детстве, ходила вдоль стен и с любопытством разглядывала блестящие и переливающиеся наряды. Правда, она сильно сомневалась, что ее бабушка могла где-то припрятать расшитые стразами стринги или пэстисы с кисточками, да и порядка, царившего в старой кладовой, тут и близко не было. Тина часто ругалась, когда прямо перед выходом искала вторую босоножку или пропавшие чулки, но до уборки у нее никогда не доходили руки.       Ночью по телевизору из относительно интересного крутили лишь «Закон и порядок» и повтор всех серий «Невероятных сказаний» с Шелли Дюваль, а потому Венди довольно быстро наскучило сидеть без дела. Сначала она расставила обувь, потом повесила костюмы на плечики и рассортировала флаконы на полках. Делала все медленно, боясь влезть туда, куда не надо. Но, не увидев никаких возражений со стороны Тины и осмелев, Венди засучила рукава. Она подметала, драила пол, намывала ванную, и к концу недели квартира блестела, насколько позволял давнишний ремонт, разумеется.       Обыкновенно Тина приезжала домой совершенно вымотанная. Ей хватало сил только на то, чтобы умыться и сделать обязательный укол, предварительно смыв грим с исколотого бедра. Венди однажды подсмотрела за ней, пока на цыпочках пробегала по коридору из кухни обратно в комнату.       «А на работе тоже про нее знают? Такое быстро замечают. Хотя у меня вот не получилось. Подумаешь, высокая, — рассуждала Венди, наблюдая из-под одеяла за тем, как Тина готовилась ко сну. — Наверное, у нее много подруг. Обычно с такими все хотят дружить. Она веселая. Сильная. Искренняя и… черт, такая красивая. У нее есть парень? Или кто-нибудь еще? Может, какой-нибудь поклонник, который ходит в клуб только ради ее танцев. Интересно, какая она там, на сцене».       Стриптиз Венди видела в кино и мельком, обычно любые околоэротические сцены она проматывала, а то, что успевала разглядеть не вызывало ничего, кроме испанского стыда. Танцы в белье казались унизительным зрелищем, своеобразным цирком уродов, где женщины глупо тряслись и извивались под музыку в угоду беснующейся ораве мужиков. Омерзение вызывали и те, и другие. А еще Венди как-то нашла в кармане отчима флаер ночного клуба «Вжух», там по четвергам устраивали вечер привата. «Как раз тогда он “задерживался” на работе».       Венди планировала показать находку маме, но что-то ее остановило. Флаер так и остался лежать в тайнике под подоконником вместе с проваленными тестами, зажигалкой и электрической зубной щеткой.       «Она бы мне все равно не поверила. Наивная идиотка», — вздыхала Венди и отворачивалась к спинке дивана, надеясь поскорее уснуть, но даже в полудреме ее не покидало тревожное ощущение, пропадавшее лишь после пробуждения, с первыми задорными вскриками-вздохами трио из Джорджии, звучавшими из мощных колонок. Торопливо выскакивая из-под одеяла, Венди бежала помогать с готовкой, мыла посуду, вытряхивала пепельницу, слушала истории из клуба и радовалась любым поручениям так, словно бы получала почетное задание. «Я ей нравлюсь. Я полезная. Я умею быть полезной. Ей со мной удобно. Я не навязываюсь, не мешаю. Сегодня отнесу спальное белье в прачечную, но не в нашу, а в соседнюю, там дешевле. А завтра помою пол и надо посмотреть, как снять эти дурацкие занавески, чтобы почистить...»       Однажды утром Тина ходила по комнате и восхищалась:       — Какая же чистота! Слушай, здесь никогда так чисто не было.       Венди пожала плечами:       — Меня часто заставляли убирать, когда наказывали.       — Меня тоже. Поэтому я ничего не делаю. А ты все так хорошо расставила… прикинь, я третий день подряд ни разу не опоздала, — она присела на подлокотник дивана, где устроилась Венди, легонько пихнула в плечо. — Ну, как? Придумала, куда пойдешь дальше?       — Да. Я составила маршрут, выписала расписания автобусов, наметила пару мест. Если не буду лениться, то к октябрю добегу до Флориды. Всегда мечтала побывать на Ки-Уэсте.       — М… шестипалые кошки и лаймовый пирог?       — А еще дом Хемингуэя. Он там писал «Прощай, оружие!».       Тина поморщилась:       — Я слышала, что он алкаш. Не люблю таких, — и уже привычным жестом погладила Венди по голове. — Получается, ты все решила?       — Ага, — бодро кивнула Венди.       — Ну и умница. Помашешь за меня Кубе?       — Обязательно. И открытку пришлю.       — Ловлю на слове. Ладно, пойдем? Перекусим на улице, мне впадлу что-то придумывать.       — Сейчас я умоюсь, — Венди ловко соскочила на пол.       Слишком громко хлопнула дверью в ванную.       Выкрутила кран на максимум.       Она соврала.       Она понятия не имела, куда ей идти, а главное — зачем. Жизнь с Тиной полностью выбила ее из колеи. Глупо, но уходить отсюда спустя неделю было намного тяжелее, чем из родного дома.       «Соберись, тряпка, соберись. Сама решила путешествовать. Вот, пожалуйста. Ты ж знала, что будет тяжело. Не смей теперь ныть, не хватало, чтобы она расстроилась».       Венди растирала лицо холодной водой, считала от одного до десяти и обратно, не давая слезам одержать над собой верх. Получалось скверно: от осознания того, что придется заново привыкать к одиночеству, перед глазами все расплывалось и заходилось пестрыми всполохами.       В дверь постучались.       Тина замерла в коридоре с растерянной улыбкой:       — Слушай, ты не подумай чего, я не буду тебе что-то запрещать… или как-то отговаривать. Просто… ты не думала, что Ки-Уэст может чуть-чуть подождать? Я же тебе столько всего показать не успела. Парк Раньон, пляж Зума, Эль Матадор… Может, останешься еще ненадолго?