лучшее в тебе

      Эдди был глубоко убеждён в том, что у него было замечательное детство. Несмотря на то, что его мать слишком сильно опекала его, он считал, что его детство было если не лучшим, то уж далеко не худшим. Каждый день был повод для радости, каждое утро он просыпался с улыбкой на лице, весело выглядывая в окно, рассматривая бродящих на улице людей, ранних пташек, которым приходилось идти на работу, и глядя вдаль, на восходящее над Дерри солнце.       Став взрослее, до Каспбрака начало понемногу доходить, что не всё так радужно, как изначально казалось. Таблетки, которые он тоннами глотал каждый божий день, не помогали, советы матери почти никогда не приводили к чему-то хорошему (но ведь мама всегда права, разве нет?), всё это лишь наоборот вгоняло в какую-то бесконечную тоску и уныние. Эдди делал вид, что всё нормально, что всё как раньше, упиваясь ядом злополучной мамаши, которая то и дело выливала на сына целый чан с дерьмом, не следя за сказанным.

«Эдди, ты слишком худой! Посмотри же на себя! Кому ты такой тростинкой сдался!»

«Ты снова чихаешь! Я же говорила тебе не шляться с этим поганым Тозиером, он заразный и наверняка болеет СПИДом!»

      И это лишь малая доля всего. Соня Каспбрак то и дело унижала не только своего сына, но и его друзей, пытаясь повесить на них всё больше и больше мерзких ярлычков в виде заболеваний, передающихся половым путём, и какой-нибудь условной шизофрении, потому что «только шизики слушают рок» и «только шизики проводят время в компании еврея и негра*». Это безумно задевало Эдди, но он изо всех старался делать вид, что мнение его матери не имеет никакого значения.       Этой весной почти каждый день был дождливым и мрачным, выходить на улицу совершенно не хотелось. Именно это Эдди использовал как отмазку никуда не идти, даже не пытаясь выдумывать новые поводы: на это у него уже не осталось сил. Раньше он ещё как-то блистал новыми и всё более чудными отмазками, но в последнее время он уже еле мог открывать рот и издавать какие-то звуки, не говоря уже о том, чтобы выдумать достойную причину для отказа.       Просыпаясь по утрам, он мгновенно начинал чувствовать усталость, даже не успев встать с кровати и дойти хотя бы до туалета. Лёжа так по несколько часов, он в конечном итоге всё-таки поднимался, чтобы осушить стакан с водой, который добродушно оставлял для него Ричи Тозиер. Он пристально наблюдал за Эдди с тех пор, как его мать покинула Дерри несколько лет назад, в какой-то степени дав сыну сделать глоток воздуха без её надзора. Ричи тоже был этому рад. Никто не скучал по Соне Каспбрак.       Тозиер дураком не был. Хотя всем казалось совершенно иначе, но Ричи точно не был глуп и видел, как сильно меняется настроение его друга изо дня в день. На протяжении нескольких месяцев он заметил за ним ежедневную раздражительность и нежелание что-либо делать, вставать с постели и разговаривать с людьми. Речи про прогулки и не шло. Эдди не появлялся на улице больше четырёх недель — его это абсолютно устраивало. А вот Ричи, пытаясь быть хорошим другом, старался как можно чаще придумывать новые поводы, чтобы вытянуть несчастного из дома, но на всё был один ответ: «Отвянь, Балабол. Я не хочу никуда идти». И на это Тозиер возражать не стал.       Эдди много думал. Думал-думал-думал… Несмотря на то, что сил у него не было и на шевеление мозгами, он всё же находил их и размышлял обо всём на свете, стараясь хоть как-то отвлечься от реальности, в которой уже ничего не приносило ему радости. Он думал, как хорошо было гулять с Биллом по улицам старого Дерри, как круто они проводили время с остальными неудачниками после школы, прибегая в Пустошь каждый день. Это было золотое время, так думал Каспбрак. И он действительно скучал по всему этому. Это действительно то, чего ему не хватает последние полгода. Ведь сейчас всё не так, сейчас всё как-то сложнее. Друзья разбрелись кто куда, Пустошь в действительности опустела, школа окончена, засранка-мать перестала отравлять ему жизнь, оставив крупный отпечаток на всей жизни парня.       Иногда он вспоминал о матери. Но не как другие взрослые вспоминают о своих родителях, нет. Он не вспоминал о том, как открывал подарки на Рождество, не вспоминал и том, как поглощал мороженое или сахарную вату за обе щеки, а всё из-за того, что у него этого и не было. Эдди был лишён всех, казалось бы, обыденных вещей, будь то велосипед на день рождения, будь то попкорн в кинотеатре или индейка на День Благодарения. Мать ничего из этого ему не позволяла, и он чувствовал себя неполноценным. В его рационе были таблетки в капсулах, таблетки овальные, таблетки круглые, таблетки серые и белые, а ещё ингалятор. Иногда Эдди думал, что ничем, кроме собственно таблеток, он не питался всю жизнь вплоть до шестнадцати лет. Он завидовал своим друзьям и другим детям, потому что их родители позволяли им есть любые сладости, любой фаст-фуд, даже давали на это карманные деньги! Эдди же получал деньги лишь в те моменты, когда мать посылала в аптеку. В ту злополучную аптеку, где он знает каждый уголок, а фармацевт каждый раз по приходе мальчишки мысленно закатывал глаза, понимая всю глупость поступков Сони Каспбрак. Но эту по истине огромную женщину было невозможно переубедить, и она продолжала заталкивать в сына все виды витаминов в мире и таблетки от всех болезней, которые когда-либо были в истории человечества.       Так он и терял веру в людей, веру в лучшее. Он чувствовал себя отрешённым, думал, что никто и никогда не станет воспринимать его всерьёз, потому что он всего лишь болезненный мальчишка, которого сломит простуда, поэтому не стоит относиться к нему как-то иначе, кроме как к ходячей болячке. Больной. Он больной, никем не любим, никем не воспринят всерьёз. Все делают ему поблажки, потому что знают (думают, что знают), что он не справится, ведь он больной. Все вокруг относятся к нему с чрезмерной осторожностью или вовсе избегают контакта, ведь он больной. Генри и его шавки избивают его до полусмерти все школьные годы, ведь он больной. Ошибка природы. Естественный отбор всё равно не пощадит его и смысла бороться нет. Ведь он больной.       Из раздумий его вырвал Ричи, который тыкал пальцем в мягкое плечо лежащего в постели парня.       — Братан, сегодня так солнечно и лужи высохли, — сказал он, краем глаза поглядывая в окно. Где-то вдалеке было слышно пение птиц. — Поднимайся, пойдём прогуляемся до парка на Мейн-Стрит. Обещаю, будет весело!       Последовало молчание.       — Ты не можешь весь день сидеть дома, Эдс, — покачал головой Ричи и поправил спадающие с переносицы очки, — ты так с ума сойдёшь. Нельзя целыми днями валяться в кровати и ничего не делать. Вон, смотри, какая у тебя уже голова грязная.       Эдди дёрнулся, вспомнив нравоучения и замечания матери по поводу внешнего вида. Она постоянно тыкала его носом в то, что он пропускал поход в душ или носил одну и ту же одежду больше недели, бесконечно говоря о том, какой он неряшливый и что никто не захочет с ним жить, потому что его голова не мыта уже четыре дня или потому что он не помыл руки, вернувшись с улицы.

«Ты шлялся там со своими никчёмными друзьями и даже не мыл после этого руки! Они ведь все поголовно больные сифилисом и туберкулёзом, и ты вечно касаешься их руками, Эдди!»

      И плевать, что сифилис и туберкулёз не передаются через прикосновения.       Резко подскочив с места, Эдди принял положение сидя и уставился на Ричи, глазами прожигая ему лоб. Он почувствовал резкий прилив тепла в груди и дрожь по всему телу, а потом почти начал задыхаться, но Тозиер вовремя тряхнул его по плечу.       — Эдди, какого хрена?! — вспылил Ричи, округлив глаза и не понимая, что ему вообще нужно делать в такой ситуации.       — Не говори этого! — резко взмахнул руками Каспбрак, тем самым убирая от себя горячую руку парня.       — Не говорить чего? — недоумевал очкарик.       Эдди громко выдохнул и закрыл ладонями пылающее лицо. Он и сам не понимал в чём дело.       — Моя голова… — прошептал Эдди, — моя голова и степень её загрязнения — не твоего ума дело, Балабол. Перестань указывать мне на это.       Ричи лишь хлопал длинными ресницами и пытался понять причину такой реакции.       — Кажется, у меня паническая атака, — пробубнил себе под нос Эдди, но Ричи всё услышал и покинул комнату, наполненную различным хламом, раскиданным по всему периметру помещения. Каспбрак почти не убирался здесь. А если и убирался, то делал это раз в сто лет и очень поверхностно. На такие занятия нужно было потратить уйму сил, которых, как уже было сказано ранее, у него не было.       Тозиер спустился на первый этаж их скромного дома, который они совместными усилиями купили некоторое время назад, и прошёл на кухню. Усевшись за стол, он уставился в окно, где всё по-прежнему сияло весеннее солнце, а птицы напевали свои причудливые песни, перелетая с одной веточки дерева на другую, ведь на другой было уже чуть больше листвы. Жизнь в Дерри потихоньку пробуждалась, как и каждый год ранней весной.       Парень в очках задумался. В голову лезли дурные мысли, которые было практически невозможно отогнать: они продолжали назойливо кружиться среди других мыслей, как противная стая комаров жужжит над ухом летним вечером, пытаясь найти место, откуда бы отсосать немного крови. Он думал об Эдди и его ухудшавшемся состоянии. Он не хотел верить в то, что ему нужно обратиться к психотерапевту или психиатру (он в этом не очень разбирался), потому что не хотел думать о том, что его любимый друг медленно угасает, теряя любовь к жизни. Кто знает, может, Эдди ещё и о смерти задумывается. А вид у него такой, словно он и вправду об этом задумывается.       А Эдди задумывался. Каждый день.       Ричи искренне хотел помочь, но не знал, что ему делать и в чём причина его недомоганий. Он понимал, что должен был доказать парню, что его любят и что он важен, но не мог найти правильный подход, потому что почти любое слово в сторону Эдди раздражало его и заставляло то повышать голос, то плакать, то дёргать себя за волосы. Тозиер даже перестал называть его Эдди-Спаггети, прекрасно зная о том, как сильно эта кличка бесила его в детстве. Бесила, но он продолжал его так называть, и всем в конце концов было забавно. Сейчас они уже не дети. И никому не будет забавно. По крайней мере, Каспбраку точно, хотя бы из-за его повышенной раздражительности.       Эдди почувствовал себя брошенным, когда Ричи ушёл. Как и всегда. Он всегда чувствовал одиночество, потому что знал, что никому не нужен со своими проблемами, которые должен разгребать сам. В одиночку. Никто не обязан ему помогать, да никто и не горел желанием это делать. И так Эдди тонул в собственных проблемах, в собственном дерьме, которое накрывало его с головой, не позволяя сделать вдох.       Так происходило каждый раз. Каждый раз Эдди просил Ричи уйти (а если точнее, то приказывал ему выметаться вон к чёртовой матери), а потом каждый раз чувствовал вину за это. Ричи ведь не заслуживает такого. Не заслуживает всего того, что Эдди постоянно выговаривает ему, а потом тот уходит, погружаясь в пучину своих загонов. Хотя, возможно, у Ричи не было таких проблем и он не перекладывал все беды человечества на свои плечи и не обвинял себя во всём случившимся, здраво оценивая все происходящие с ним ситуации. Эдди этого понять, увы, не мог.

***

      Шли дни, на улице становилось всё теплее и теплее, снег быстро таял, передавая власть быстрорастущей зелёной траве. Жизнь била ключом. Но Эдди всё так же не чувствовал себя лучше. Он знал, что лучше уже не будет и даже не пытался исправить положение. Зачем? Улучшения невозможны, и он глубоко в это верил.       Поздним вечером Ричи решился на разговор. Тозиер заранее знал, что разговор будет безумно трудным не только для него, но и для Эдди, который всячески пытался избежать любого контакта с ним. И он знал, что беседа либо зайдёт в тупик, потому что диалог быстро превратится в монолог, либо начнётся скандал в виде несвязанной речи Каспбрака и молчащего от ужаса Тозиера. Итогов разговора было много, но все они кончались не лучшим образом.       Он медленно поднялся по лестнице на второй этаж, держа в руках чашку горячего шоколада. Эдди любил горячий шоколад. Морально подготовившись к тому, что может произойти, и прокрутив в голове примерный план того, о чём он будет толковать, он аккуратно толкнул не до конца закрытую дверь в комнату Каспбрака. Парень всё по-прежнему лежал в постели, но на этот раз в его ушах были наушники. Увидев Ричи, он проморгал подкатившие к глазам слёзы, не позволяя им скатиться по щекам.       — Можно? — улыбнулся Ричи и взглянул на Эдди.       Эдди только кивнул и убрал старый плеер в сторону, вынув наушники. Он не понимал, что ему здесь нужно в такой час.       — Извини, что так поздно, — начал Ричи. — Вижу, ты уже собирался ложиться спать.       — Собирался, — пробубнил Эдди, уставившись куда-то в сторону.       Ричи немного помялся и прошёл в комнату. Он протянул парню кружку с горячим напитком. От него исходила тоненькая струйка пара.       — Знаю, как сильно ты любишь горячий шоколад, — Он вновь улыбнулся, но улыбка получилась какой-то кривой. — Я сяду рядом? Ты не против?       Эдди жестом пригласил его сесть и сказал:       — Если ты снова хочешь вытащить меня на улицу, то мой ответ нет. Мне и тут вполне комфортно.       — Нет, что ты, — выдавил лёгкий смешок Ричи, — просто хотел… поговорить. О кое-какой важной вещи.       — Важной вещи?       — Да. Видишь ли, я очень много думал. Думал о тебе. Мне показалось, что ты… кхм… немного приуныл? Не знаю, как это помягче… Чувствуешь себя одиноким, возможно… Я вспомнил о твоей маме и о том, как тебе было с ней тяжело. И мне казалось, что когда она уедет, тебе станет в разы лучше и легче жить, но я не заметил ничего из этого. Тебя всё расстраивает. Ты ничего не хочешь и не думаешь о себе. Постоянно перекладываешь всю вину на себя, хотя чаще всего ты не виноват. И никто не виноват. Но ты не желаешь этого признавать. Ты будто… не видишь в себе личность. Но я вижу. Я вижу и видел всю жизнь, что мы знакомы, какой ты человек. У тебя внутри богатый мир, который ты усердно прячешь за холодной маской, боясь доверять. Но я хочу, чтобы ты знал одну важную вещь, Эдди, — Он сделал паузу, чтобы сделать глубокий вдох, и взглянул на парня. Он молча смотрел куда-то сквозь грудь Ричи. — Ты важен. Твои чувства важны. Ты знаешь, что безумно дорог мне, иначе зачем я здесь? Ты огромная радость в моей жизни несмотря на всё, что говоришь мне в порыве гнева. Не вини себя. У тебя были причины говорить что-либо и нет поводов постоянно копаться в своей голове в поисках ответа на вопрос «почему я виноват?», знаешь почему? Потому что ответа нет. Ты не виноват.       Эдди хмыкнул и сделал глоток из кружки. Ему было нечего ответить, повисла неловкая пауза. В конечном итоге он всё-таки нашёл хоть какие-то слова:       — Я не так хорош как ты, Ричи, — Он покачал головой, — я ничего не стою и ты это знаешь. В этой жизни я не играю никакой роли, поэтому я просто буду ждать своего конца. Это будет логичнее всего.       — Пожалуйста, позволь мне показать, как ты хорош. Ты заслуживаешь всего наилучшего. И я хочу тебе это доказать. Любыми способами. Я хочу сделать это. Позволь мне попытаться, Эдди-Спаггети.       — Никогда не называй меня так, Балабол, — поднял на него взгляд Эдди. На его лицо мелькнула тень улыбки.       Ричи широко улыбнулся в ответ, чувствуя, как всё напряжение постепенно уходит, растворяясь в воздухе. Он видел в глазах Эдди надежду на то, что Ричи всё-таки сможет вытянуть его из дерьма, а впоследствии они вместе будут разгребать это самое дерьмо, держа друг друга за руки. Крепко-крепко, так, чтобы никто из них не смог провалиться обратно.       Ричи знал, что должен спасти своего друга, доказав ему то, что в его душе только самое лучшее.

Спаси хотя бы часть меня, храни, не потеряй Всё лучшее в тебе, всё худшее во мне.