Бессонница, или как Рихард Пауля возбудил

Паулю не спалось. Всякий раз, когда его настигала эта пренеприятнейшая проблема, верное плечо помощи подставлял незаменимый Круспе. Вместе засыпать было куда проще, но сейчас, когда Рихард уже неделю находился в родном Шверине по личным и «совершенно секретным» делам, Ландерса мучила бессонница. Ему долго пришлось привыкать к пустой половине кровати, к одной зубной щетке в стакане, к тихому завтраку по утрам, который он обычно делил с Круспе. Но труднее всего Пауль привыкал ко сну в одиночестве — не помогали ни игрушки на смартфоне, ни самая нудная из нудных книг, ни счет в уме сумасшедших фанаток прошедшего тура, на которых он заменил овец. Ландерс даже не помнил тот день, когда, сгорая от скуки и одиночества, у него появилась традиция стоять в одной футболке у распахнутого окна и выкуривать по несколько сигарет за ночь, щелчком пальца отправляя окурки в небытие палисадника. Он курил в пустоту, с каждым разом сильнее затягиваясь табачным дымом и ни о чем не думая. От холодного порыва ветра по спине пробежались колючие мурашки. Если бы Рихард только знал, что каждую ночь Пауль стоит перед открытым окном без теплой толстовки… Но Ландерса это расслабляло. Помогало сгладить одиночество и муки ожидания. Из Шверина Рихард не звонил ни разу. Хирше получал от него лишь сухие сообщения «все хорошо» и, признаться честно, невероятно соскучился по надменному голосу Цвена. Звонить в другой город, по мнению своенравного Круспе, было не только дорого, но и бессмысленно — в конце концов через неделю он вернется домой, и все будет как прежде. Ему вполне хватало перекинуться с Ландерсом парой сообщений, отчитываясь еще об одном прожитом в Шверине дне и о делах, которые он успел сделать. Хоть Цвен и не был романтиком, но скучал по Паулю не меньше. Скорая встреча с Хирше, совместный теплый вечер под тупую мелодраму и ночные разговоры на кухне приятно грели душу Круспе. Отослав Тиллю часть сырого материала к будущему альбому, Пауль, не дождавшись ответа, захлопнул ноутбук. Вкупе с удушающей тоской в пустой хате заняться чем-то продуктивным не было ни сил, ни желания. Единственное, чего Хайко действительно хотел в это время — услышать мигающий синим огоньком смартфон, оповещающий о входящем звонке. Но телефон предательски молчал. «Если он не позвонит — я сторчусь окончательно, — накручивал себя Пауль, — а если я ему позвоню — по приезде он кинет в меня новым табуретом за то, что проебал кучу денег на телефоне». Звонить Хайко боялся не только потому, что было жаль новый табурет или бабло на телефоне. Он просто не хотел тревожить Рихарда по пустякам. Не звонит — значит занят. Логика проста, как мир, а Ландерс в плане «тревожности друзей по пустякам» был хорошо воспитан. Смартфон, лежащий чуть поодаль от Ландерса, пиликнул и замерцал тусклым огоньком. «Все хорошо, ложусь спать. Целую» — гласило сообщение во входящих. Если бы телефон не был новым подарком от Круспе, Пауль бы сейчас разъебал его о ближайшую стену. «Хорошо ему там, пидорас». Рихард издевался над ним. Определенно издевался. Не давал Хайко услышать его голос, не давал почувствовать его горячее дыхание пусть даже и через динамик телефона, не давал ему ощутить себя ближе к Круспе. В Пауле боролись две стороны. Одна шептала без зазрения совести наплевать на воспитание и позвонить-таки Рихарду самому, услышать, наконец, его голос и со спокойной душой попытаться заснуть. Другая же настаивала ограничиться ответной эсэмэской и не заставлять Цвена переживать по поводу дорогостоящего звонка в другой город. И пока с явным перевесом побеждала первая сторона. «Похуй» — подытожил Пауль и, набирая номер Рихарда, скривил довольную рожу, словно выиграл ответственное состязание самим с собой. В динамике послышались гудки… — Я знал, что ты позвонишь, — на другом конце провода Круспе явно ожидал звонка, поскольку взял трубку практически моментально, — хотя был уверен, что больше нескольких дней ты не выдержишь. — Ты последняя задница, Цвен Круспе, — безэмоционально произнес Пауль, делая вид, что ему абсолютно наплевать, но выходило неубедительно. — Может быть. — Пробубнил Цвен, и на том конце провода Пауль услышал звук чирканья зажигалкой. — Прости, солнце, я правда был очень занят. Несмотря на то что теперь обе стороны Пауля твердили о необходимости обидеться на Рихарда за столь наплевательское к нему отношение, Ландерс бы ни за что не смог этого допустить. Он слишком затосковал в одиночестве за время отсутствия Цвена, а небрежное «солнце», произнесенное в адрес Пауля, окончательно растопило в нем все обиды. Нет, Ландерс точно не был обидчивым. Для него было важно чувствовать себя рядом с Круспе тем самым нужным и желанным, коим он чувствовал себя в начале их отношений. — Расскажи что-нибудь, — прерывисто шумно выдохнул в динамик Хирше, — без тебя я начинаю сходить с ума. Рихард затянулся, вдыхая едкий дым сигареты. Изо рта поплыли дымовые кольца и, превращаясь в туманное облако, поднимались к потолку, обволакивая крохотную малоосвещенную комнату. — Я Рихард Круспе и на две недели я посмел оставить своего ноющего дружка одного на хате. Хирше хохотнул в трубку. Ему было совершенно наплевать, что говорит Цвен. Он просто хотел слушать его голос, хотел мысленно ощущать присутствие любовника рядом, хотел чувствовать его дыхание. — Я снял маленькую комнату в Шверине. По утрам ем яичницу с беконом, запивая апельсиновым соком. Приехал из Берлина, чтобы сдать в ремонт свою гастрольную гитару и… — Круспе замялся, — тебе правда все это интересно? — Продолжай, Рих. Пауль не заметил как полностью закрыл глаза и присел за рабочий стол, облокотившись о спинку кресла. Одной рукой он держал трубку смартфона, другой — потирал глаза, веки которых под размеренный голос Круспе становились тяжелее. — И через неделю поеду назад к своему дураку Ландерсу. Голос Цвена расслаблял, усыплял, баюкал и… только не это… Паулю вдруг показалось, что член, обтянутый плотной тканью джинсов, предательски дернулся. Нет, он точно был уверен, что ему показалось. Открыв один глаз, как кот, чей сон неожиданно потревожили, Ландерс опустил взгляд чуть ниже пупка, на плоть, которую прятали тугие джинсы. Член упирался в прочную ткань, готовый вот-вот разорвать ее. Зажав телефон между плечом и ухом, Хирше привстал с кресла и занял другую позу, оставаясь уверенным в том, что все дело в его неудобном сидячем положении. Пытаясь отвлечься от неожиданно накатившего возбуждения, он перекинул ногу на ногу и взял смартфон в другую руку. На том конце провода Рихард, не умолкая, рассказывал о невероятно красивом ночном Шверине, по которому гулял днем ранее. — … все было так красиво… И ни одной души вокруг. Пауль не помнил точно, с какого момента перестал вслушиваться в слова Цвена, но его голос, властный и притягательный, опьянял разум Ландерса. Член вновь лениво дернулся, а рот Хирше наполнился слюной от наплывшего марева непреодолимого желания. Он тяжело сглотнул, ощущая себя полным извращенцем. Это до безумия глупо — возбуждаться на чей-то голос. Так странно и… неправильно. — Блять, — сорвалось с губ Хайко. — Пауль? — Я слушаю, продолжай, — еле слышно произнес Хирше, борясь с возбуждением, которое в одночасье с головой унесло его в пучину разврата. Чем дольше Круспе вещал о своих новостях в Шверине, тем больше внизу живота ныло и горело от желания. Недельное воздержание показалось Хайко невыносимой пыткой. Сейчас он и его член, казалось, жили двумя разными жизнями — Хирше отчаянно пытался убедить себя в том, что мурлыкающий голос любовника тут совершенно не при чем, а его стояк усиленно доказывал обратное. Не в силах пошевелиться Хайко вновь нервно сглотнул подступивший к горлу комок. Перед отъездом Круспе установил Паулю лишь одно единственное правило, которое сейчас Ландерс порывался нарушить, прекрасно зная о последствиях. Поставив телефон на громкую связь, Хирше положил его на рабочий стол возле себя, освобождая тем самым обе руки. Он сам не заметил, как его пальцы скользнули к ширинке джинсов, ловко расстегивая пуговку, а затем и замок молнии. Ландерс замялся на пару секунд, осознавая, что обманывает не столь Рихарда, сколько самого себя. Правило было обговорено и с Паулем согласовано. Чем дольше он пытался высвободиться из узких джинсов, тем ярче пылало в нем желание дотронуться до себя, доставить себе запрещенное удовольствие. Запрещенное… Одно из условий, которое поставил перед Паулем Рихард в день отъезда — не прикасаться к себе. От нарушения простого, на первый взгляд, правила Хирше отделяла лишь легкая ткань боксеров. Горячая волна стыдливого возбуждения нахлынула с такой силой, что аж пальцы на ногах свело судорогой. В голове мучила одна единственная мысль доставить себе удовольствие, слушая в трубке сладкий голос Круспе. Пауль привстал с кресла и спустил джинсы с нижним бельем до щиколоток, понятия не имея куда пристроить свои длинные руки, безвольно висевшие вдоль худого туловища. Не решаясь дотронуться до оголенной плоти, он жадно впился ногтями в бледную кожу бедер, изо всех сил пытаясь сдержать порыв проигнорировать установленное Рихардом правило и не нырнуть ладонью к паху. — … а потом официантка ушла, так и не дав мне время опомниться. В Шверине все телки такие. Ты бы так же поступил, Хирше? От нежного голоса Цвена тяжелый член снова лениво дернулся, а от плеч до поясницы побежали крохотные мурашки. На розовой головке выступила блестящая капля смазки. — Что, прости? — Выдохнул в динамик Пауль. От возбуждения его голос сорвался в хрип. Он усиленно пытался вспомнить, о чем все это время говорил Рихард. Мышцы живота сотрясло в болезненно-сладкой судороге, член дернулся с такой силой, что подскочил, а по телу пробежалась крупная дрожь. Это ощущение было похоже на что-то очень близкое к оргазму, только длилось намного дольше и мучительнее. Ужасающе-сладкое, липкое чувство недостаточности и невозможности себя удовлетворить. Ебучий Круспе со своими ебучими правилами. — Я спрашиваю, ты бы так же поступил? — Повторил Рихард более отчетливо, думая, что разговору помешала плохая связь. От каждого слова Цвена на Хирше тяжело наваливалась похоть. Скулеж сам сорвался с губ Пауля, а в паху болезненно закололо. Игнорирование стояка доставляло теперь ноющую боль. Хирше хватило только на хриплое «так же, Рих». В трубке на другом конце провода послышалось довольное сопение — Цвен был рад, что любовник разделяет его точку зрения, не догадываясь, что сейчас чувствует Ландерс. А Ландерс не чувствовал ничего, кроме длительной болезненной эрекции. Не в силах больше справляться с болью, Пауль снова опустился в компьютерное кресло, обильно смачивая пальцы слюной. Он прекрасно понимал, что нарушает правило, но успокаивал себя тем, что Цвен никак не должен был об этом догадаться. Нырнув ладонью к паху, Хайко скользнул ею по всей длине, чуть сильнее сжимая плоть у основания и возвращаясь к головке. Он массировал ее большими пальцами, чуть задевая уретру. Теперь Хирше чувствовал себя гораздо расслабленнее. — … никогда раньше я не ездил на таком дорогом такси. Даже для Берлина это перебор. Ты как, согласен? — Д-да, — с трудом выдавил Пауль, понятия не имея, о чем ведет разговор Круспе. То ускоряясь, то замедляясь, Хирше с трудом справлялся с эрекцией, которая явно дала сбой из-за недельного воздержания. Он расставил ноги шире, чуть сползая с компьютерного кресла и окончательно сбрасывая с щиколоток джинсы и нижнее белье. Липкое ощущение возбужденности будоражило сознание Пауля. Ему на мгновение показалось, что он перестал дышать. Под неумелыми и слегка неловкими движениями пальцев пульсирующий член налился свинцом, а на органе выступили крохотные кровавые венки. Никогда раньше Пауль не воспринимал банальную дрочку как что-то прекрасное, но теперь же не мог совладать с собой. Закусив нижнюю губу, изо рта поплыли протяжные приглушенные стоны. Он давно забыл об условии, которое поставил перед ним Рихард, и о том, что тот все еще оставался на связи. — … надо было его избить тогда, в баре. Уж сильно он меня заебал в тот вечер… — Кто? — С трудом выдохнул в трубку Хирше. — Ты меня вообще слушаешь? — Голос Рихарда звучал обиженно и раздраженно. — Я говорю, надо было избить тогда Майка в баре. «Майк — наш общий друг детства из Шверина…» — зажмурился Пауль, с трудом пытаясь вспомнить внешность того парня. В памяти всплывали лишь обрывки воспоминаний из юности. — Да, да. Надо было, — затараторил Ландерс. Рот Пауля наполнился слюной, а сердце бешено колотилось в такт сбившемуся дыханию. Член во влажной ладони ощутимо запульсировал, будто благодаря Пауля за то, что впервые за несколько дней ему уделили внимание. Глубоко дыша через нос и стараясь не издать лишних звуков, Ландерс бездумно скользил взглядом по комнате, не позволяя себе опустить глаза на член. Ему было стыдно за нарушение запрета, стыдно за то, что не сдержался, стыдно за свое удовольствие, зная, что Круспе не испытывает того же. — … они сумасшедшие! Их было больше полусотни и все хотели дотронуться до меня, получить эту ебаную закорючку на салфетке. Хирше сглотнул, вцепившись левой рукой во внутреннюю часть бедра. Член налился кровью и распух, готовый в любую секунду взорваться тысячами каплями густой тягучей жидкости. В углу небрежно валялись концертные ботинки, до которых не дотрагивались после завершения тура (а ведь Тилль терпеть не мог, когда к элементам костюма кто-то из ребят относился неподобающим образом). Рядом — стол с кучей хлама, оставленной Паулем уже после отъезда Рихарда: пустые бутылки из-под алкоголя, наваленные друг на друга коробки с остатками пиццы, старые медиаторы, книги, несколько десятков стеклянных флаконов лака, его порванный ремень от гитары. Неожиданно глаза предательски задержались на фотографии, где Рихард уставший, но абсолютно счастливый обнимает плечо Пауля во время завершающего концерта в Берлине. Хайко подавил смешок, вспоминая, как именно Круспе настоял на том, чтобы засунуть эту фотографию в уродливую деревянную рамку. — … и все-таки мороженое в Шверине гораздо вкуснее, чем у нас. Почему так, Пауль? — Я не знаю. В голову Ландерса вдруг ударила мысль, от которой ему самому стало дурно. Молча благодаря Цвена за неожиданно подкинутую сумасшедшую идею, тщательно смакуя ее и чувствуя себя последним извращенцем, Хирше хмурил брови и о чем-то сосредоточенно размышлял. Сейчас ему было омерзительно от одной только мысли, что назойливо поселилась в его голове, омерзительно от желания это попробовать, омерзительно от представления этой картины со стороны. Отодвинув смартфон чуть дальше от края рабочего стола, он вновь нырнул ладонями к паху. Осторожно оттягивая нежную плоть, Пауль обнажил гладкую розовую головку, на которой вновь выступила бесцветная вязкая капля. От одной только мысли, что хочет проделать со своим телом Пауль, ему стало не по себе. Прикрыв глаза и полностью сосредоточившись на абсолютно бредовой идее, Хирше подался вперед, опуская голову к органу. Положение было чертовски неудобным — шею сводило, а на спине отчетливее стал виден позвоночник. Осознавая всю неловкость положения и крайнюю степень тупизма навязчивой идеи, Пауль издал нервный смешок, а в уголках глаз выступили легкие морщинки. «Только настоящему ебантяю могла прийти в голову такая ебанутая идея» Пауль приоткрыл рот и высунул влажный кончик языка. Смочив им пересохшие губы, он попытался высунуть его на всю длину и дотянуться им до головки члена. Расстояние все еще было большим, и Хирше, чувствуя себя ебаным акробатом, всячески менял позы, чтобы было удобнее достичь заветной цели. Наконец, закинув обе ноги на рабочий стол и чуть скатившись с кресла, Ландерс смог найти то положение, в котором его язык еле дотрагивался головки члена. Йог, нахуй. Если бы в таком положении его сейчас видел Оливер, он бы точно не сумел скрыть своего восхищения. Хайко из последних сил подался вперед, чувствуя, что завтра после такого перфоманса не сможет разогнуться. Рихард не один раз говорил ему, что тот обладает особой гибкостью и растяжкой, но Пауль и представить себе не мог, где ему в конечном итоге смогут пригодиться эти способности. Спустя несколько минут мучений и стараний ему все же удалось полностью обхватить губами головку собственного члена. Ландерс сморщился от новых ощущений, чувствуя как по языку разливается солоноватый привкус. Поза, в которой находился Пауль, была слишком неудобной, чтобы сидеть так длительное время, а потому, он постоянно ерзал в кресле в надежде найти каким-то образом идеальное положение тела. Ему требовались дополнительные усилия, чтобы не выронить член изо рта. Осторожно зацепив зубами основание головки, он ловко провел языком по уретре, доставляя себе гамму новых ощущений. Это было абсолютно не похоже на обычный минет от Цвена. Неудобная поза, болезненные ощущения в спине и шее, послевкусие на языке… но происходящее взрывало сознание Ландерса. Если бы его член умел говорить, он бы давно послал Пауля и его чертовы эксперименты куда-нибудь подальше, например, нахуй. — … это был самый вкусный бургер, который я только пробовал… Облизывая головку своего органа и слушая на громкой связи сонный голос любовника, Хирше почувствовал как его соски начинают твердеть, а на темных ореолах вокруг них появились колкие мурашки. Пауль попытался дотронуться до сосков пальцами, но неудобное положение не позволило ему это сделать — руки упирались о внутреннюю сторону бедер, помогая телу сгибаться почти вдвое, чтобы доставать до члена. Он сосал орган, играя языком с уретрой и обводя нежную головку. Привкус во рту притупился, и Хайко, кажется, начал привыкать к новым ощущениям. Он еще сам точно не понимал, нравятся ли они ему, но был чертовски доволен своей идеей и ее воплощением. Чувствуя приближающийся оргазм от тщательной работы языком, Пауль откинул голову назад и закрыл глаза, выпрямляя ноющую липкую от пота спину. Сейчас он, наконец, получит то, чего так долго хотел, но не решался из-за запрета, попрощается с Рихардом, сходит в горячий душ и довольный своим удавшимся вечером постарается заснуть. Теперь, распрямившись на кресле, он мог дотронуться до возбужденных сосков, посылая вниз тела крупную дрожь. Смочив пальцы слюной, Ландерс коснулся груди, слегка массируя чувствительную плоть. От приятных поглаживаний затвердевших сосков член прижался к животу, лениво испуская на него тонкие струйки спермы. С губ слетел сладкий стон, от которого Пауль почувствовал себя полным извращенцем, а в глазах потемнело от дикого удовольствия. — Остановись. — Грубо приказал Цвен. Его вальяжный голос сменился неподдельной строгостью. — Что ты делаешь? От неожиданной смены тона на другом конце провода Пауль распахнул глаза, судорожно пытаясь привести мысли в порядок. Наверное, когда Рихард говорил Ландерсу о запрете прикасаться к себе, он имел в виду не только руки… но Паулю к тому моменту было уже все равно. У него с трудом получалось подавить желание капризно захныкать и довести дрочку до желаемого финала. Пауль сидел в кресле не в силах пошевелиться. — Я не… — бесполезные попытки оправдаться ставили Хирше еще в более неловкое перед любовником положение. Он попытался бесшумно поднять с пола нижнее белье и джинсы. В петлях негромко звякнула пряжка ремня. — Я запретил тебе прикасаться к себе без моего разрешения, — стальной голос. Холодный. Тот, которого больше всего боялся Пауль. Его поражало то, с какой легкостью Рихард видел его насквозь. Возможно, он умел читать мысли. У Хирше было лишь одно правило, данное Круспе, которое спустя неделю он все-таки нарушил. Отъезд любовника на две недели оказался слишком длительным сроком для воздержания. От злости Рихарду захотелось влепить Паулю звонкую оплеуху. — Рихард… можно мне… — Хриплый голос Ландерса сорвался. Слишком глупо было сейчас просить у Цвена разрешения подрочить, заведомо зная ответ Круспе и сходя с ума от одной только мысли, что ему могут это запретить. — Нет. — Сквозь зубы процедил Цвен. Голос был непреклонен, на что Пауль обиженно застонал. Шикая на его скулеж, Рихард понизил голос до рычания. — Тронешь себя еще раз и после моего приезда всю неделю будешь работать только ртом, ничего не получая взамен. И Рихард узнает об этом. Точно узнает. Пауль стыдливо задохнулся, зажмурившись от подкатившей обиды и сжимая кулаки с такой силой, что ногти впились в мягкую кожу ладоней, оставляя на них легкие рубцы. «Не честно, не честно, не честно» — еле слышно вырвалось у Хирше, но этого хватило, чтобы Круспе смог его услышать. — Ты что-то сказал? — Угрожающе произнес Цвен. — Ничего, — приводя сбившееся дыхание в порядок, тихо произнес Ландерс. Спорить было бессмысленно — в глубине души он все равно чувствовал себя виноватым. На языке остался солоноватый привкус, напоминавший Паулю о его эксперименте. Возбуждение начинало спадать, оставляя лишь волну разочарования и безосновательной обиды на Рихарда и его тупые правила, которые, как оказалось, Пауль соблюсти не смог. Он нервно сглотнул и поерзал в кресле, пытаясь кое-как натянуть нижнее белье. Круспе на том конце провода молчал, тяжело выдыхая через нос. Он тщательно обдумывал следующую фразу, которую готов был небрежно кинуть в адрес любовника. От мучительного молчания в животе Хирше неприятно закололо. Он повел плечами, смущенно отводя взгляд на стену. — Готовь свой ремень, герр Ландерс, — подал, наконец, голос любовник. Сердце в груди Хирше в одночасье сделало кульбит, а разум заполнил пьяняще стыдливый страх. Уж что-что, а порку Пауль не выносил ни под каким соусом, и Круспе отлично это знал. А еще Цвен не любил, когда нарушают правила…

***

Один за другим гасли окна в домах напротив. Пауль любил наблюдать за соседями, которые в позднем часу сидели на кухне, пили чай и играли на гитаре, увлеченно о чем-то беседуя. Поначалу это занятие навевало скуку, но со временем он понял, что это невероятно вдохновляет и успокаивает. Наблюдая за ними, Хирше чувствовал себя не так одиноко после отъезда Круспе. Пауль сидел на подоконнике возле распахнутого окна, подпирая колени локтями, и четко осознавал, что через несколько дней сидеть на нем больше не сможет. И не только на нем — Рихард точно выполнит свое обещание, и Ландерс в этом ничуть не сомневался. В их отношениях Круспе занял позицию назойливого родителя, который взял на себя ответственность воспитывать Пауля, хотя его об этом вроде как никто не просил. Но Пауль привык. Привык во всем слушаться Круспе, привык к запретам, привык к его правилам в доме, привык к неминуемым наказаниям за их нарушение. А в том, что он нарушил правило, поставленное Круспе, Пауль не сомневался. Вынув кожаный ремень из петель джинсов, Хирше повесил его на угол шкафа со страхом представляя, как через неделю след от металлической пряжки будет красоваться на его оголенной заднице.