Со мной не просто

От деревни ничего не осталось. Фундаменты и разрушенные почти до основания стены, не видные в высокой траве, давно одичавшие фруктовые деревья. Мята и щавель росли вперемешку со снытью. К дому со всех сторон подступал лес. В мире, где он прожил большую часть своей жизни (или большую часть своих жизней — как сказать верней?), всё было наоборот. Деревня стояла, лес хирел от людской жадности и близости пастбищ, а его старый дом давно сгинул. И памяти не осталось, что Темный когда-то жил здесь… Что скрывать, Румпель и сам хотел уничтожить эту память не меньше, чем его односельчане. Впрочем, он не удивлялся различиям: чтобы Мир, в котором Желание Эммы могло осуществиться, стал возможен, развилка событий должна была пролегать куда раньше, чем в день наложения проклятия. Удивительней другое: изменения в прошлом не уничтожили настоящее, а создали альтернативную реальность. Какой исход! Он мог бы додуматься до этого, ещё когда Зелена затевала свои игры со временем. Но не смог… До того ли ему было? Зато теперь и времени для размышлений стало предостаточно, и голоса в голове больше не сбивали с толку. Мешали только навалившаяся апатия и физическая немощь. Рёбра всё ещё ныли, плечо распухло и болело сильнее, чем в первые дни, затылок к вечеру наливался свинцовой тяжестью. Румпель охал, но в кои-то веки ни о чём не жалел. Он пытался навести порядок в доме, перешивал найденную в сундуках одежду… Некоторые вещи успели отсыреть за столетия, и ткань рассыпалась от старости под его пальцами, кое-что ещё годилось в дело. Ему нужна была смена, что-то менее приметное, чем неуместные в Зачарованном лесу джинсовые доспехи, да и сидеть без дела он не любил и не умел. Под вечер Румпель пошел со двора: до наступления темноты нужно проверить силки, чтобы ночные хищники не украли его добычу. Ловушки он расставил совсем недалеко, но несмотря на это и обилие еды глупые непуганные кролики и жадные перед зимовкой белки в них попадались. Накануне он даже обнаружил в одной барсука — и выпустил на волю. Влажно пахнет прошедшим дождём, кроны деревьев тронуты осенней рыжей ржой, но вечер выдался безветренный и тёплый. И тихий… Проверяя — на этот раз пустые силки, он осознаёт, что тихо как-то уж слишком, ни шорохов, ни птичьих криков — и через секунду тишина взрывается рёвом мотора, сменяющимся истошным взвизгом автомобильного клаксона. Румпель колеблется, прежде чем ступить на заросшую травой и крушиной почти невидную глазу колею дороги. Но когда за ветвями деревьев становятся видны очертания украшенного аляповатой рекламной росписью белого фургона, прибавляет шагу. — Пожалуйста! Пожалуйста, выбирайся! — белокурая девушка в мешковатой куртке с чужого плеча с мольбой смотрит на безнадёжно увязшее в выбоине размытой дороги колесо грузовика. А когда чуда не случается, обиженно пинает шину обутой в армейский ботинок ногой. — И что мне теперь делать! — адресует она в пространство очередную жалобу, и Румпель не может удержаться: — Бедная, бедная Тилли. — Алиса, — поправляет она обернувшись. — И всегда ей оставалась, — кивает Румпель, подходя ближе. — Даже тогда, когда не помнила об этом. Что ты тут ищешь? — Тебя, конечно, — Алиса пожимает плечами: — У Ронни скоро торжественная коронация. То есть у Регины, — поправляет себя она, удивлённо тараща глаза. — Никак не могу привыкнуть. В общем, она — Регина — составила такое сложное Заклятье, которое должно объединить все волшебные миры. Теперь ни порталы, ни великаньи бобы не нужны. Просто садишься за руль и едешь прямо из Сторибрука хоть в Зачарованный Лес, хоть в Камелот, лишь бы бензин не кончился. А Ронни провозглашают Королевой всех миров. Будет бесплатное угощенье и мы все приглашены, Ронни и тебя приглашает. — Регина, — поправляет Румпель и улыбается всплывшей откуда-то из прошлого мысли: Кора-таки добилась своего, даже больше. Мечтала, чтобы её дочь стала королевой куска срединных земель, а теперь Регина забирает в свои руки всё междумирье. — Так ты значит почтовый голубь? — Вроде того. — Алиса хлопает себя по карманам: — Я привезла приглашение. — Она озабоченно закусывает губу и поднимается в кабину, за оставленным на сиденье неизменным рюкзаком, долго в нём роется, поочерёдно вытаскивая из его недр то связанные узлом сменные колготки, то узкую клеёнчатую косметичку, то связку карандашей. Последним она извлекает промасленный бумажный пакет и обречённо вздыхает. — Кажется, оно потерялось. — Ничего, — утешает он (ему всегда казалось, что именно эта девочка нуждается в утешении больше всех остальных), — я всё равно не люблю подобные сборища. — Жаль, — Алиса смотрит на него прямо и в то же время немного смущённо. Выкладывая, как на ладони, всю себя целиком, но без уверенности, что хоть кто-то захочет заговорить и прикоснуться. Он помнит этот её взгляд с их первой встречи. — Я хотела, чтобы ты пошёл. А бенье ты любишь? — Не могу припомнить. — Вот, — протягивает она пакет. — Теперь мой черёд угощать тебя обедом. — Уж придётся, — усмехается Румпель криво. — Вы с фургоном наделали столько шуму, что мой обед успел дать дёру. Ты-то знаешь, как это бывает. Он ждал, что Алиса оценит шутку. Ну, хотя бы улыбнется. Но кажется, зря. Не надо было напоминать… Его гостья снова смотрит на него этим своим раненным взглядом, и глаза её наполняют слёзы, а губы дрожат не желая складываться в улыбку. Алиса снова нуждается в утешении, и он не знает как это исправить. Он обнимает её, игнорируя пронзающую плечо боль; называет её «хорошей девочкой» и «бедной Тилли»; проводит ладонью по волосам; обещает: «Ничего дурного не случится с твоим фургоном. Это просто, я научу тебя, как вырулить отсюда», спрашивает, что произошло и предлагает то немногое, что у него есть: — Хочешь чаю? — Робкий кивок. Позже, когда Алиса сидит за столом вцепившись обеими руками в кружку с горячим питьём — в нём есть яблочная кожура и малиновые листья, мята — только вот обещанного чая нет… — он решается ещё раз спросить её о причине слёз. Алиса отхлёбывает глоток. — Папа говорил, что сюда ты никогда не вернёшься. Что этот дом ты ненавидишь больше всего на свете и искать тебя здесь надо в последнюю очередь. Румпельштильцхен подавляет вздох: — Строго говоря, не это место я ненавидел. Алиса хлюпает, шумно втягивая отвар. — Почему ты сбежал сюда? Он едва заметно качает головой: если бы он мог ответить хотя бы самому себе. Потому что снова почувствовал себя лишним? А ещё слабым, и становиться балластом, для тех, кто так внезапно стал ему дорог, ему не хотелось. — А куда мне ещё было идти. Больше некуда. — это правда, но не ответ на её вопрос. — Разве надо было уходить? — глаза у Алисы ещё красные, и что-то внутри у Румпеля сжимается. Когда, откуда появились люди, которым не все равно, что с ним? Он опускает голову, но волосы ещё не отросли настолько, чтобы за ними можно было что-то спрятать. Поэтому он встаёт из-за стола, подходит к очагу и гремит крышкой горшка. — Кстати, об обеде. На самом деле со вчерашнего дня что-то ещё осталось. — На дне горшка плавает кроличье рагу: мясо, бывшее жестким, и яблоки кислые настолько, что от них сводило скулы. Но соединившись вместе они обрели приятную прянность и нужную консистенцию. — У нас есть бенье! — вспоминает Алиса и Румпель оглядывается: — Кто же начинает обед со сладкого? — Я… Они разрывают бумагу, и едят прямо с пакета. Холодные куски сладкого жаренного теста кажутся Румпелю самым вкусным из всего, что ему доводилось попробовать, и он с трудом сдерживает желание последовать примеру Алисы и облизать пальцы. — Ещё чаю? Хворост успел прогореть, и Румпель возится у очага, подкидывая сверху веток и вороша угли толстой палкой, заменяющим потерянную кочергу. Когда он подхватывает медный чайник, чтобы наполнить его свежей водой, Алиса вскидывается, почти вырывает посудину у него из рук. — Ну, что ты, ты моя гостья? — Да, — соглашается девушка. — Только тебе же… нехорошо. Румпельштильцхен хмурится: он не хотел жаловаться, но Алиса как-то сумела распознать. То ли по скованности движений, то ли он сам выдал себя, не удержавшись от болезненной гримасы, когда думал, что она на него не смотрит. — Тебе не стоит обо мне беспокоиться. — Как раз стоит, — Алиса сдвигает брови. Подбородок у неё в сахарной пудре, щеки в разводах от слёз, всё лицо в налипшей вездесущей пыли. — Мне стоит о тебе волноваться. К тому же у вас с папой теперь одно сердце на двоих, и если с тобой что-то случится… — Ну что со мной может случиться, — разводит руками Румпель. — Поверь, несколько синяков никак не повлияют на мою продолжительность жизни. — Я же не из-за этого, — на лице Алисы проступает обида. Он понимает. Понимает, что она имела ввиду, и даже верит, что этой девочки хватит сердца и о нём тоже беспокоиться всерьёз. — Ладно, — говорит он. — Раз уж собралась за водой, заодно умойся. В это время года темнеет рано, и он сам предлагает ей заночевать, хотя бы потому что ночью в лесу кто-то воет, да и сбиться с пути на развилках заброшенного тракта проще простого. Ещё утром он называл своё одиночество целительным, но сейчас испытывает малодушную радость, от того, что Алиса догадалась, где он, и примчалась его спасать. Но мысль о неоконченном разговоре не оставляет его в покое. Алиса с видимым любопытством осматривает его жилище, раскручивает колесо стоящей без дела прялки, лезет на чердак, и возвращается оттуда с паутиной в волосах и налипшей на колени соломой. Румпель смотрит на неё не в силах удержать улыбку и только когда она садится рядом с ним на застеленную мехом лежанку спохватывается; — Я… я могу поспать наверху, возьму с собой одеяла. Алиса кладёт ему руки на плечи, удерживая рядом и не давая встать. Постель в доме одна. Когда Бейлфаер был маленьким, он спал на сундуке у самого очага, а когда вытянулся настолько, что перестал на нём помещаться, перебрался в родительскую кровать. Не в эту, нет, не в эту, но почти не отличимую. — На чердаке холодно, — сообщает Алиса, выдёргивая его из власти воспоминаний. — Мы можем спать вместе. Я даже не буду раздеваться. Тебе очень больно? — голос её звучит встревоженно, и Румпель невольно прислушивается к себе. Плечо болит порядочно, а в остальном — бывало и хуже. — Да так, — отвечает он обтекаемо. — Давай, что ли ложиться? Только свет притушим? Алиса долго устраивается на ночь, ворочается с боку на бок, свивает из одеяла что-то вроде гнезда, подтягивает колени к груди. Румпель ложится рядом, устремляет взгляд куда-то к невидимым в темноте потолочным балкам и наконец задаёт вопрос, который вертелся у него на языке весь вечер: — Как там твой папа? У Киллиана… — он замолкает, не понимая, что именно говорить дальше. И что вообще он хочет услышать в ответ? Да, у Киллиана (того, первого, он никогда не называл по имени) всё замечательно? Он счастлив и о нём не вспоминает? Или что наоборот вспоминает каждый день и злится на его внезапное исчезновение? — Папа, — выдыхает Алиса или вздыхает, — так здорово, что мы вместе. Мне сложно поверить. Я всё время проверяю, не пропал ли он куда-нибудь. Люди имеют такое неприятное свойство — исчезать. Вот ты, например. В последней фразе Румпелю слышится упрёк, но он молчит, делая вид, что не заметил. — Папа тебя искал. Он успел обшарить весь Зачарованный Лес и Сторибрук. — А со мной другим вы не столкнулись? — Ты насчёт временной петли, которую мы описали?.. — откликается Алиса задумчиво. — В любом случае, мы искали не прежнего тебя, а тебя… Всюду, кроме этого места. Папа оставил тебе послание в русалочьем гроте. Он думал, что ты придёшь туда. — А я не пришёл, — констатирует Румпель горько. — Не пришёл. Почему? — спрашивает Алиса и в её голосе Румпелю слышатся тревожные признаки того, что сейчас она расплачется снова. — Когда мы с Робин… Ну… Я не могла поверить, что она действительно хорошо ко мне относится. Что я для неё навсегда останусь странной сумасшедшей девочкой, которая всё портит и ничего не понимает. — Ты не странная, — перебивает её Румпель, наугад в темноте протягивая руку и утыкаясь ладонью в одеяльный ком. — Не сумасшедшая. Это все остальные свихнулись. — Но ты-то, ты… — не обращает внимания на его слова Алиса. — У тебя есть доказательство. Ты теперь точно знаешь, как папа к тебе относится. Что ты нужен. — Да-а, — соглашается он, — истинная любовь. Но… ты знаешь, Алиса, это не волшебная таблетка от всех невзгод. Мне пришлось уже однажды пройти этот путь… А, может быть, и не однажды, — усмехается он. — Это очень хрупкая штука. Сохранить её на расстоянии может оказаться даже проще, чем… Я ведь рассказывал тебе что-то? — он морщится в темноте, силясь вспомнить. — Я был тогда не в себе и наверняка много болтал. — Больше прял, прял, прял, — шепчет Алиса. — Но ведь на этот раз всё будет по-другому? Ты больше не Тёмный. Он не может удержаться от смеха. Рёбра и плечо тут же откликаются болью, но ему требуется несколько минут чтобы остановиться. — Прости, — шепчет он всхлипывая. — Со мной непросто. Не было просто до того, как я стал Тёмным, а сейчас ещё сложнее. То, что проклятие надо мной не тяготит, не так уж многое меняет. — Он переводит дыхание и радуется, что темнота скрывает его лицо. Он никогда не был мастером покерфейсов, и без зелёной чешуи и дурацких ужимок у него плохо выходит прятать сожаления. — Я и в Сиэтле, до того как магия начала проникать в тот мир, формально Тёмным не был. И чему это помогло? В управлении каждый, кто смеялся моим шуткам, выйдя за дверь говорил — Уивер неприятный тип. Алиса ворочается в своём коконе из одеяла, чихает, что-то почти беззвучно бормочет, Румпель думает — сейчас уснёт, но снова слышит её голос. — Румпельштильцхен, — произносит она немного в нос, — я давно хотела спросить. Давно, — повторяет она, точно собирается с духом. — Тогда… Всё было по правде? Когда ты был Уивером? Тебе было не наплевать на Тилли? Мне казалось, что ты по-настоящему заботился обо мне… Но потом… — Голос её срывается, и он хочет сказать, что об этом не стоит и думать, всё это ерунда, но понимает, что Алиса не примет такой ответ. Она заслужила правды, как бы ни трудно ему было произнести её вслух. — Всё было по настоящему. Я заботился о Тилли… о тебе… — Как ни называй друг друга выдуманными именами, уж он-то знает, что различий нет. Он слишком хорошо изучил подобные проклятья, чтобы тешиться иллюзией, что они могут снять ответственность за сделанное. Или за несделанное, в данном случае это верней: — По крайней мере — пытался. Но я трусил. Боялся подпустить тебя слишком близко, привязаться слишком глубоко. А потом — испугался за свою шкуру. Белфри пригрозила, что упрячет меня за решётку, если я не верну тебя на терапию. Она могла, у неё был на меня компромат… И я тебя предал. Он не ждёт, что Алиса его простит. Пусть и знает, что не осудит. Она просто не умеет осуждать, эта удивительная девочка, которая лежит сейчас, утыкаясь лицом в пыльную подушку и пытается заглушить всхлипы. Но разве это он тот, кто сможет её утешить? Он закрывает глаза. Алиса дышит ртом. По чердаку маршируют мыши. За окнами кто-то воет, что-то трещит. Он силится уснуть, но всё бесполезно. Противно ноет плечо. Под веками загораются и тухнут красные пятна. — Румпель-штильцхен? — выдёргивает его из предсонной мути охрипший голос. — Можно ты подержишь меня за руку? Он нашаривает во тьме маленькую влажную ладонь, шершавые пальцы со следами заживших царапин, обломанные ногти в ошмётках заусенцев, накрывает девичью руку своей рукой и чувствует ответное пожатие. — Ру-умпель-штильц-хен? — Чего ещё? — произносит он тем самым тоном, каким говорил со своими сыновьями в те ночи, когда им упорно не спалось. — Обещай мне, что поедешь… — На коронацию Регины? — переспрашивает он, понимая, что согласится. Он готов вытерпеть и коронацию, если Алисе так надо. — Нет, домой. Это звучит так просто, что Румпель почти не медлит с ответом: — Обещаю.