Цветы

Ещё один приступ удушающего кашля заставляет Джека согнуться над раковиной. Горло нестерпимо жжёт, а грудь будто сдавливает тисками. Розоватое месиво, сладко пахнущее гнилью, закрывает слив, и кровь собирается в лужицу. Наконец мягкий комок, покрытый алыми разводами, с чавканьем падает на керамику. Несколько минут уходит на то, что бы отдышаться. Вода смывает кровь и подгнившие лепестки. Мужчина аккуратно промывает живой клубок. Чертыхается сквозь зубы, когда веточка наконец расправляется. Маленькие белые лепестки, чуть розоватые к сердцевине, неловко смяты. В истончившихся вмятинах подсыхает бурыми прожилками кровь. Тычинки местами обломаны. На кухне цветы отправляются в урну. Вода совсем не помогает. Исцарапанное горло всё ещё ужасно саднит. В висках пульсирует боль. Звонок в дверь слишком резкий. Конечно командир забеспокоился. Утром Роллинс ушёл по состоянию здоровья. Операция назначена на эту среду, и до сих пор кашель удавалось скрыть. Почему-то признаться было стыдно. Конечно, рассказать придётся, ведь реабилитация займёт в лучшем случае месяц, но... —Ты как?—прямо с порога. Бесцеремонно и так в духе Рамлоу. —Жить буду,—голос хриплый, говорить тяжело. —Точно всё нормально? Выглядишь так себе. —Ага, знаю, но всё правда не так плохо, как кажется,—"всё ещё хуже."—ему наконец удаётся натянуть кривоватую улыбку. В горле встаёт мерзкий, царапающий комок. —А ушёл тогда почему? Ответить он не успевает. Тугие ветви резко сдавливают лёгкие, и в глазах начинает темнеть. Отстранённо Джек наблюдает, как на ладони, с хрустом, падают грозди-веточки. Цветы груши. Это так иронично - давится их "крепкой дружбой". Френдзона вселенского блять масштаба. —Твою то...— он давится воздухом. Им обоим прекрасно известно: целые ветви значат, что ему осталось едва ли недели две.—Джеки, какого? Почему ты не сказал? Я думал, мы - друзья,—"поэтому и не сказал."—Давно эта дрянь тебя? —сочувствие. —Пару месяцев, может. Точно не скажу,—Брок смотрит на него оценивающе, а потом неожиданно прижимает руку к его груди, прямо над солнечным сплетением. Вздрагивает, когда ощущает, как шевелятся под кожей гибкие ветви. В глазах читается явный страх.—Хей, все под контролем. В среду эту дрянь вырежут, не беспокойся. —Ты ведь всё равно не скажешь, кто, да?—щурится. —Ага,—"это вообще лучше никому не знать." Несколько минут они молчат. —Ладно... Я пойду,—он непривычно мнётся.—Ты не беспокойся, на счёт больничного я разберусь. —Спасибо,—закрыв дверь, он медленно сползает по стене на пол. Ветки в лёгких резко дёргаются, причиняя ещё больше боли. "Осталось протянуть до среды, а потом этого не будет",—почему-то эта мысль ничуть не успокаивает. Остаток вечера проходит за жгущими повреждённое горло сигаретами, ненавистью к этой дурацкой любви, мыслями о предстоящей операции и том, что лучше бы он действительно не чувствовал вовсе.