Две тысячи двести сорок один километр

      Антон задерживался на тренировках до позднего вечера, не столько силясь набрать желанную форму и улучшить физическую составляющую организма, сколько намеренно оттягивая момент ежедневного возвращения домой в пустую и холодную квартиру, температура батарей в которой примерно коррелировалась с его внутренним мироощущением. Ему казалось, что если бы материализация сознания была теоретически возможна, то элементы его душевной систематизации являли бы плеяду заостренных снежинок, больно вонзающихся в нежную кожу подкорки. Осень — промежуток перехода из свободного лета в скованный погодными обстоятельствами и личными желаниями зимний период. Несмотря на определенную долю романтики, осень — время, когда тебе холоднее всего, как морально, так и физически, ведь в России отопление принято включать только тогда, когда сил терпеть номинально минусовую температуру в квартире уже не осталось, и, к сожалению, коммунальные службы абсолютно не интересует, насколько хорошо ты обращаешься с футбольным мячом и с каким спортивным клубом у тебя подписан игровой контракт.        — Ух, — Антон последний раз громко выдохнул, возвращая тяжелую гантелю на положенное ей место, — на сегодня, пожалуй, хватит. Все его сокомандники дошли до этой мысли еще примерно полтора часа назад, поэтому поспешили покинуть спортивный зал, бросая весьма ощутимые сочувствующие взгляды на несчастного спортсмена, пытавшегося физическим изнурением своего тела заглушить моральную пустоту, образовавшуюся в Антоне ещё когда в средства массовой информации просочились первые слухи и разговоры о возможном переезде брата в европейский чемпионат. Игнорировать все эти догадки журналистов и всевозможные вопросы на конференциях было просто невозможно, но даже Антон не мог дать однозначный ответ и наконец развеять ауру недосказанности, образовавшуюся вокруг летней трансферной кампании Локомотива. С одной стороны, Антон бесконечно сильно хотел увидеть успешную реализацию Лёши в лиге, требующей от игрока больших усилий и умений. Он был уверен в том, что его брат обладает расположенностью к быстрому прогрессированию, он знал, что реализовать себя в рамках русского футбола буквально невозможно, а единственный шанс построить более-менее успешную карьеру — уехать в один из сильнейших чемпионатов мира. Сколько бы Антон не противился этой мысли, но он не хотел переезда так же сильно, как отчаянно этого желал. Мысли о предстоящей длительной разлуки чернеющей клоакой скапливались под рёбрами, фантомным весом надавливая на внутренние органы и заставляя выворачивать свой поздний ужин и себя самого наизнанку каждый одинокий вечер. А потом то, о чем так долго говорили все вокруг, действительно произошло: контракт Лёши с Аталантой стал не просто очередной информационной уткой, а реально случившимся событием, что означало только одно — один брат вновь оставит другого.       Прощания братья просто ненавидели. Постоянное незнание, что сказать, невозможность уместить двадцать с лишним лет вместе в пару строчек, несказанные восклицания о бесконечной любви, которые столь очевидны, но невозможные для воспроизведения вслух — всё это доводило обоих до нервной тряски и непонятного мандража, до невидимой истерии, когда цепляешься за невидимые ниточки, не желая вновь отпускать. Незавидное положение для обладателей братской телепатии, чувствующих собственную боль два раза. Пустота — единственное слово, подходящее для визуализации рисунка сознания Антона в тот момент, когда руки братьев последний раз коснулись друг друга. Мимолётные касания тел, едва ощутимое похлопывание по плечу — Алексей растворился в толпе, смешался с одинаковой массой безлицых манекенов, прячущихся за маской — кто за медицинской, а кто за ширмой эмоционального безразличия. Минуту назад он стоял рядом, судорожно сжимая ладонь, силясь сказать крайнее «пока», а теперь стал расплывчатой точкой среди сотен одинаковых оживленных фигур, теперь он где-то там, близко, но вне ощутимой досягаемости, а Антону остается лишь смириться с его положением — брат уехал. Несколько месяцев абсолютной прострации, наполненные силовыми тренировками, часами на поле и ни к чему не приводящим созерцанием белоснежного потолка. Празднование дня рождения по видеосвязи — спасительному кругу во время мировой цифровизации. Сотни часов, проведенных в компании слёз и современного рэпа. Гнетущая атмосфера предстоящих заморозок и вид на морально гниющие панельки, разбросанные под окнами семенами разрушения и бесконечного самокопания. Антон очевидно устал так жить. Ему невмоготу терпеть жалобы фанатов на его плохую игру, но что он может сделать, если привычный правый фланг, куда обычно проходили все его передачи, теперь пустует? Эта игровая лысина давила почти так же сильно, как и идеально заправленная кровать в соседней комнате. Попытки заполнить внутреннюю истощенность случайными связями привели лишь ещё к большей моральной деструкции. Антон отказывался идти на социальный контакт, не приходил на командные ужины и просто предпочел изолироваться от всех в темном царстве собственных мыслей. Он стал читать; сказы про любовь действовали ещё губительнее, поэтому вскоре он бросил и эту затею, отдав предпочтение фильмам жанра психологический триллер. Несмотря на постоянное поддержание контакта с Лёшей, он чувствовал искру холода, пробежавшую не только по неотапливаемой квартире, но и по их с братом формату общения. Антон становился всё хуже от надуманной незаинтересованности близнеца в продолжении общения с ним; он изнывал от тоски, цеплялся за край одеяла и сжимал кулаки до появления первой боли и последующих кровяных подтёков. Он медленно сходил с ума, отказываясь признавать свою смерть в разряде здравого социального элемента. Ноябрь — период эмоциональной аккумуляции Антона, светлый промежуток в череде, как казалось ещё пару дней назад, бесконечной моральной комы. Страдание — тождественный его рутине элемент жизнедеятельности, ненадолго выпавший из отточенного ритма уже успешных приесться будничных занятий. Лишние прелюдии в тот день были абсолютно необязательны, потому что даже сухое резюмирование будет наполнено ярчайшими эмоциями: они встретились. Всё произошло в каноничных для братьев условиях — с определенной долей хаоса. Та непривычная для Антона вне поля резкость движений взяла верх над приевшейся за пару месяцев размеренностью, когда дверь, ведущая в холл, сделала оборот вокруг своей оси. Он бы даже не обратил внимание на новоприбывшего, если бы не причитания и громкие восклики тренерского состава и малой доли СММщиков официального аккаунта сборной — людей, которые несли тяжкое бремя прочтения негативных комментариев про игру людей, которые никогда в эти же комментарии не заглянут. Внезапно окруживший его непонятный гам заставил футболиста наконец раздраженно оторвать взгляд от телефона и перевести его на человека, которого буквально со всех сторон облепили малочисленные репортеры и другие люди, о профессии которых Антон даже не догадывался, да и не стремился нагрузить себя подобной загадкой Сфинкса. — Братец, — широкая улыбка наконец засветилась на лице младшего близнеца, когда тот понял, кто же стал причиной неожиданного оживления публики вокруг, — ты здесь. Антон говорил эти слова уже в движении, пока из одного конца гостевого холла добирался к противоположному, протискиваясь через десяток знакомых и ещё нет людей. К его раздражению, огромный поток любопытных глаз препятствовал ему в самый краткий срок пробраться к заветной цели, поэтому футболист пустил в ход не только ноги (а именно они этого молодого человека и кормят), но и руки, что уже тождественно запрещенному в спорте приёму. Но никого рядом для того, чтобы выдать ему жёлтую карточку, не было, поэтому, протиснувшись сквозь примерно тысячу и одну человеческую конечность, он наконец стоял перед своей практически точной копией с идентичной глупой улыбкой. — Братик, — Алексей стряхнул волосы с лица, прилипшие ко лбу, — мне так тебя не хватало. Антону даже не нужно было ничего говорить. Он обвил заметно возмужавшее и загоревшее на южном солнце тело брата своими руками так крепко, будто рядом не было примерно полсотни людей, что лицезрели картину их долгожданного воссоединения. Они стояли так, прильнув потными телами друг к другу, сгорая от стыда и непонятно откуда взявшейся жары, пока наконец не расцепили крепкий замок ладоней, смущаясь так, будто в их чувствах было что-то аморальное; будь их воля, они бы не отрывались от друг друга ещё весьма и весьма продолжительное время, но братья ненароком выбрали худшую локацию для крепких объятий — прямо около единственного входа в здание, который они благополучно и так бессовестно перегородили. Но сборы прошли, а Лёша уехал, оставив после себя тысячи историй об его новых сокомандников и запах парфюма на всём носибельном гардеробе, который близнецы вновь по привычке решили разделить, что приводило Антона одновременно и в восторг, и в подобие напускного негодования, потому что подобная система никогда не позволяла надеть ему именно то, что он хочет: вещи находились либо в стирке, либо на Лёше. И вдруг младший снова остался один, будто бы того ничтожно малого количества дней и не было, будто бы все эти часы, проведенные в объятиях друг друга — добросовестно сотканная иллюзия, сказочный сон, который чудесным образом на считанные секунды переместился в реальность, а затем растворился, абсорбировался в пустоте комнаты, будто бы всего этого времени никогда и не существовало. А комната действительно казалась такой пустой, даже неживой, слегка потерянной в пространстве и будто бы отделившейся от всего мира. Прошёл месяц с тех пор, как они вновь разделились, отпустив друг друга на многие недели и лишь сказав на прощание: «Я горжусь тобой, братик». Такое искреннее и незамысловатое напутствие по жизни своей родной простотой наполняло душевный сосуд Антона, продолжая удерживать его на поверхности незамутненного сознания. Он правда боялся, что без этих слов давно бы погряз в пучине безнадежности с головой. — И когда солнышко отключит отопление, — слова песни отскакивали от полупустых стен квартиры Антона, будто бы резиновые мячики, случайным броском запущенные плясать непонятной танец по всему миру, — Я обхвачу колени твои, чтоб не околели. Одинокая слеза — единственная допустимая визуализация изъевшей Антона тоски — попыталась стечь по щеке, но остановилась на полпути, навсегда оставшись солёным отпечатком на его душе. Он заглушил рыдания ещё в своей подкорке, пока закономерная истерика ещё не успела начаться; он был не из тех, кто даст волю эмоциям, потому что знал, что единственный, кто может его успокоить, сейчас за две тысячи двести сорок один километр от его конкретной геопозиции. Антон просто хотел, чтобы его отопление вновь оказалось рядом, потому что он как никогда нуждался в спасении.