Свет солнца

Вчера мне было больно, так больно, что я не могла открыть глаза и отцепить свои руки от коленей. Слёзы из романтизированных ручейков на щеках превратились в солёное месиво по всему лицу, залили рот, уши, натёрли кожу до шершавых красных следов, перемешались с соплями, не давали нормально дышать, а уж тем более говорить. На коленях остались глубокие царапины, на руке следы от зубов, в комнате следы погрома. Больно. Боль заслонила абсолютно всё, подхватила, унесла в какой-то свой особый мир, не оставила ни капли от настоящей реальности. Боль существовала даже отдельно от тела, врывалась в него, раздирая на кусочки кожу, дробя кости до пыли, выворачивая душу, заставляя выблевать лёгкие и умереть к рассвету. В боли не было ничего красивого, ни малейшей доли красоты, ни капли романтики и восхищения. Уродство и мерзость, только уродство и мерзость, исключительно уродство и мерзость. Боль отвратительна, ненавистна, впивающаяся где-то в районе солнечного сплетения и расходящаяся по всему телу, задевающая каждый чёртов нейрон. Я не резалась, я не глотала таблетки, я не засовывала руки в кипяток и не тушила о себя спички или сигареты. Не было на это сил. Не было на это меня. Совсем. От человека осталось только воющее тело, сжавшееся в лежащий на полу комочек. Комок из боли, потерявший всякое человеческое обличие, потерявший любые мысли, любые эмоции, любые действия, потерявший абсолютно всё, из чего состоял, будучи человеком. Просто кусок нервов, с передающейся от клетки к клетке болью. Я не звонила друзьям, я не пыталась связаться с кем-то, кто мог бы мне помочь, не пыталась сделать абсолютно ничего. Потому что кусок боли и не может ничего сделать. Потому что никто не может помочь куску боли. Где-то на кухне шумела вода, текущая из крана, потому что вспомнить о ней и выключить её боль так же не могла. То, что осталось от человека посреди этой боли, могло только выть, вцепившись зубами в руку, а руками в колени. Полуголое тело с кучей шрамов и царапин в таком состоянии напоминало какую-нибудь стрыгу из Ведьмака. Проснувшись сегодня утром, я подумала о том, какой же большой счёт придёт в этом месяце за воду. Я случайно разбила чашку с чаем, когда, метаясь, врезалась в ножку стола, порвала футболку, сломала картонный домик, подаренный сестрой, пару карандашей, уронила гитару, стоявшую у стены, она больно ударила по голове. Пара книг так же были порваны, мятный чай рассыпан, фотографии выпали из альбома и были разбросаны по всему полу вместе с серёжками и кольцами. Сегодня я встала чуть позже, помыла голову, вытащила пирсинг из разбитой брови, обработала рану, замазала тоналкой синяк на скуле, заклеила пластырем колени, надела плотные жёлтые колготки, розовую юбку в клетку, жёлтый свитер с длинными рукавами, все свои фенечки и кольца, заплела волосы, обулась, улыбнулась себе в зеркало и вышла из дома. Сегодня мы снова встретимся, пойдём в тот шикарный клуб, смеясь, выпьем тот «наш» коктейль и, смеясь, будем танцевать в самом центре, пока не устанем. Потом мы вернёмся к барной стойке, смеясь, выпьем чего-нибудь ещё под восхищённые возгласы твоего друга о том, «какую крутую девушку ты себе урвал». Потом мы не спеша дойдём до моего дома, болтая о какой-то ерунде, ты построишь ещё пару минут у моего подъезда в ожидании такси, будто случайно подаришь мне какую-нибудь милую безделушку, поцелуешь на прощанье и сядешь в машину, прошептав одними губами «я люблю тебя». Я улыбнусь в ответ, зайду в дом, поднимусь на свой восьмой этаж, устало разденусь, положу все вещи в коридоре, оставлю дверь открытой, дойду до кухни. И выйду в окно.