Ненавижу

      – Ненавижу!       – Валер, ну, остынь! Все нормально будет, – Гусев предпринял еще одну попытку приблизиться к Харламову.       – Да ничего не будет нормально, Тарасов – старый пень! – и ни в чем неповинный Сашка получил клюшкой по плечу.       – Эй! Ты лучше иди с ним поговори! Сейчас всю раздевалку разнесешь и меня покалечишь, идиот ты эдакий!

***

      Валера не слышал, как Гусь ушел, и не знал долго ли сидел так неподвижно, крепко сжимая клюшку в руке. Ему даже казалось, что он слышит еле уловимый треск дерева, а может, это его кости трещат, может нервы? Или все же его терпение? Еще немного посидев, он заставил себя успокоиться, выбросить из головы назойливые обидные мысли. Вдох-выдох. Кажется, теперь он был относительно спокоен. Выключив свет в раздевалке, он вышел в коридор.       Валера вспоминал рев трибун, волну счастья и гордости охватившую его так же стремительно, как шайба, залетевшая в ворота, а ведь он действительно показал на что способен, доказал, что может. Тут его взгляд привлекла дверь тарасовского кабинета. Всегда плотно закрытая сейчас она была распахнута чуть ли не настежь.       Доказать-то он доказал, только вот кому? Себе? В голове зазвучит «конечно, себе!», но вот в глубине души будет другой ответ «нет, не себе». И никогда он себе ничего не доказывал.       Валера замер в проходе, не решаясь входить в пустой кабинет. Ему отчего-то всегда было уютно в этой комнате, ее обстановка ничего особенного собой не представляла, если не брать во внимание настольную лампу, явно изготовленную не в этом веке. От лампы взгляд Валеры переметнулся к столу, разбросанным по нему бумагам, а потом к модели хоккейного поля, к шахматным фигуркам. К пешке - единственной, лежащей на боку.       «А ты пока еще на скамейке посиди»

***

      Наверное, Валера не сразу понял, что делает в знакомой, но разгромленной комнате. Он не знал, как оказался в кабинете, почему опрокинуты столы и стулья, раскиданы бумаги, и та старая лампа, скинутая со стола, висит на электрическом шнуре в двух сантиметрах от пола еще целехонькая. Он лишь чувствовал ощутимое покалывание в пальцах, и дрожь, которую невозможно унять. А в висках стучало, что почему-то он не достоин. Чего не достоин?       – Все, успокоился? – будто сталью резанули.       Харламов обернулся. В дверях стоял Тарасов, скрестив руки на груди, он не разглядывал погром, а смотрел в валерины глаза. Тот же молчал, уставился на словно окаменевшее лицо тренера. И возможно через мгновенье Валера бы и кинулся к нему в ноги с раскаяниями, только зря Тарасов решил подойти ближе.       – Что, Чебаркуль, досада гложет?       Валера сжал кулаки. Виски опять пронзило болью, чувство вины будто стерли, осталась только злость. И одна только мысль «Доказать, что достоин». Харламов резко захлопнул дверь, и, заметив, как чуть зримо вздрогнул Тарасов, ухмыльнулся, проговорил сквозь зубы.       – На скамейке посижу, значит.       Валера стал приближаться к Тарасову, а тот стал отходить к стене. Однажды Харламов услышал как тренера ЦСКА назвали коршуном, а его подопечных испуганными хорьками, тогда он лишь улыбнулся, не далеко от правды это было, сейчас же он видел - все было наоборот.       – Тройка, значит, не работает! Да? Тарасов гребанный! – проорал Харламов, не сдерживая себя, и стеллаж с наградами с грохотом повалился на пол.       Тарасов сделал последний шаг и оказался зажатым в углу между шкафом и стеной. Он почувствовал как спину охладил бетон, и уперся руками в грудь Харламову.       – Валера, возьми себя в руки! – он попытался его оттолкнуть. Но тот лишь сбросил его руки уперся своими по обе стороны от его головы.       – Никуда вы не пойдете, пока не скажете, - прошипел Валера, он пытался добиться от Тарасова хоть каких-нибудь эмоций. Но в черных глазах было ничего кроме ледяного спокойствия. Ни тени страха, ни проблеска сожаления. Неожиданно Валера понял, что еще никогда так близко не видел лицо своего тренера, не мог разглядеть маленький белый шрам над губой. И даже не мог представить, что паутинка морщин, тянувшаяся от уголков темных глаз, может быть такой красивой. Харламов порывисто выдохнул, взгляд Тарасова не изменился, он будто изучал своего игрока.       Валера же посмотрел на тонкие губы, которые чуть приоткрылись. Завороженный ими, Харламов не приметил как он и Тарасов поменялись местами, и теперь тот зажимал его в углу, навалившись всем телом. Но Валера все еще смотрел на губы и уже потянулся к ним своими, когда его голову грубо пихнули назад и прижали к стене, а рот закрыла горячая ладонь.       – Валера, нельзя чтобы нас видели. Валера! – его слегка встряхнули.       И действительно, словно через вату, Валера услышал два тихо переговаривающихся голоса в коридоре. Он, бесспорно, узнал их – к кабинету приближались Кулагин и Балашов. И Харламов, отчего-то с грустью понял, что Тарасов прижимался к нему только для того, чтобы их не было видно из-за шкафа.       – Но если они войдут, а тут такое, – прошептал Валера.       – Не войдут, никто никогда не входит в кабинет если меня нет в нем, – тихо ответил Тарасов и посмотрел на Валеру, прижимая его сильнее, тот же отвел взгляд и съежился, будто еще мельче хотел стать. Тарасов чуть поменял позу и вздрогнул, странно посмотрев на Харламова, хотел что-то сказать, но заскрипела дверь, впуская в кабинет двух мужчин.       Валера не слышал, о чем говорили на пороге, и не узнал какой эффект произвел, устроенный им, погром. Его занимали размышления о… о руках. Они были удивительно горячими и пахли чем-то терпким. Так странно, считать, что у человека с ледяным жестким взглядом всегда холодные руки. И кожа мягкая и…       – Анатолий Владимирович! – Валера ошарашено посмотрел на своего тренера, голоса в кабинете давно исчезли, а рука, которая недавно прижималась к его лицу, теперь стискивала ткань его задранной футболки.       – О, уже Анатолий Владимирович, – с усмешкой произнес Тарасов, и резко развернул Харламова лицом в угол.       – Анато… Что вы…       – Мне кажется, сегодня ты какой-то слишком напряженный, – рыкнул ему в ухо Тарасов. Валера аж дара речи лишился, таким неестественным, но от того не менее приятным стал голос его тренера. Тарасов резко расстегнул его штаны и приспустил вниз вместе с трусами. Валера потрясенно выдохнул.       – Ох, как же… они же…       – Им минут двадцать нужно, прежде чем найдут хоть кого-нибудь, – прошептал Тарасов, засунул руку прямо туда, вызвав сдавленное «Боже» из уст Харламова, а потом добавил, – я думаю, мы успеем.       Валера чувствовал как Тарасов прижимался к нему не так, как десятью минутами раньше, чувствовал, как ведет рукой в меру жестко, в меру быстро и губами прижимается к загривку. Дышит часто, сдерживается, чтобы не елозить своим пахом по его заду. Вдруг останавливается на миг, каменеет, а потом разгоняет бешеный темп, целует, чуть ли не кусает кожу на шее, рычит. Спустя несколько минут замедляется, успокаивается. А Валера вдруг думает, что тот играл с ним, просто так давал почувствовать ощущение силы. А сила вот она, всегда принадлежала только ему. Харламов дернулся и замер, рука больше не гладила его бедра, дыхание больше не чувствовалось на коже. Тарасов отстранился.

***

      – Иди домой, Валера, – сказал он как обычно – твердо и спокойно.       Харламов застегнул штаны, поправил футболку, быстро нашел где-то под стулом сумку с вещами и направился к двери, не взглянув на Тарасова.       – Бежит мальчишка, – еле слышно выдохнул он, и уже громче спросил, – что ты хотел, чтобы я тебе сказал?       Валера столбом стал, уставился на тренера и про себя: «Почему я вас не достоин?», а вслух:       – Да, ничего. Забудьте. Это я так в порыве бросил.       – Неужели? – спросил Тарасов, и его губы изогнулись в слабой улыбке. – Чтобы завтра в 7 утра здесь был, порядок навел. Понял?       – Конечно, Анатолий Владимирович, – звонко ответил Харламов, и выскочил из кабинета.