На закате дня

Бежит куда-то, словно верит, что сможет скрыться от ходячих. Миленький маленький омежка. И главное выжил ведь как-то и до сих пор держится. Держался, вернее сказать. Впереди тупик и нет ни единого шанса. Помочь ему? А ради чего? Кто вообще в наше время нацепит на себя плюшевый рюкзак и ядрёно лимонные кроссовки. У кого из птичьей братии жёлтые ласты? Утка, нет, скорее селезень недобитый. Бежит, ножками своими худыми дрыгает. Скоро уже стена, два поворота осталось, а толпа мертвецов позади него только больше становится. Уже и из соседних улиц народ протухший стягивается. Ходячие ребята — стадные животные, любят охотиться дружно. Утёнок озирается, но всё равно бежит, надеясь на лучшее. Светлое будущее теперь нам всем только ночами и снится. Один поворот до крушения всех его мечт о спасении. Подрываюсь в последнее мгновение, чтобы успеть к нему. Если умеет лазать по канату, то так тому и быть, пусть поживёт ещё малец. А если нет, то не судьба. Кто я такой, чтобы с божьим умыслом спорить? По крышам обгоняю всю разлагающуюся массу вместе с их утиным предводителем и сбрасываю вниз канат. До земли его не достаёт сантиметров на тридцать, но это лучшее, что я могу предложить омежке. Он как раз заворачивает в подворотню и лихорадочно озирается вокруг. Да, малец, нет у тебя никаких шансов. И эта паника на его лице даже кажется мне притягательной. Он красив и хрупок, но едва ли это достоинство в нашем новом дивном мире. Наконец замечает канат и спешит к нему. Спотыкается, едва не падает, зачерпнув песка и пыли носками своих смешных жёлтых кроссовок. Хватается тощими руками за верёвку и пытается подтянуться. Нихрена он не умеет, понимаю отчётливо. — Ногу одну оберни, вторую сверху поставь на стопу, канат между ними. Колени сожми, — кричу сверху, не сильно веря в успех. С первого раза мало у кого получается. Омежка задерживает на мне взгляд на пару секунд, но затем быстро кивает и пытается повторить сказанное. Первые мертвецы уже появляются из-за угла, вонь гниющей плоти наполняет подворотню. Малец их видит, но не паникует. Он не просто так выжил, он приспособился. Отважный юный омега, по глупости или нужде сунувшийся в незнакомый город. Когда ходячие уже в паре метров от плюшевого рюкзака, у мальца наконец получается зацепиться и немного подтянуться. Он зависает едва ли в метре над землёй, но руки слишком слабые, чтобы ползти дальше. Смотрит на меня своими полными отчаяния глазами и молит о чём-то. То ли о пули в лоб, то ли о спасении. Берусь за канат и подтягиваю его на себя. Тащить пусть и тощего омегу совсем не просто, хотя на физическую силу я никогда не жаловался. На крыше даже упереться не во что и приходится полагаться лишь на мышцы и собственный вес. С горем пополам поднимаю его на метра два-три от земли, так что зомби тянут к нему руки, но достать не могут. Русая лохматая башка зависает где-то между вторым и третьим этажом, но тянуть его дальше сил уже нет. Придётся так ему поболтаться какое-то время, пока сам выше не поднимется. Вопли внизу раздражают, болит голова. От вони и вовсе хочется выблевать собственный желудок. Наматываю канат на себя и подхожу к краю. Малец висит и смотрит вниз. Не знаю, что он там пытается отыскать, но лучше бы ему ползти дальше. Я тут до ночи засиживаться не планирую. Омежка вскидывается и на этот раз утыкается взглядом в меня. Глаза голубые распахнутые настежь, и словно небо в них отражается. Красивый засранец. Жаль такого мертвецам отдавать, едва ли они по достоинству оценят его внешние данные. А руки у мальца уже трясутся с непривычки, но время есть. Если жить хочет, то минут двадцать ещё точно продержится. — Подтягивай колени наверх, потом перехватывай руками, — говорю негромко, но так чтоб он слышал. Снова кивает и пытается повторить. Тихий послушный омежка, мечта любого альфы из прошлой жизни. К удивлению, у мальца получается, он ползёт вверх медленно, но упорно. И, наконец, цепляется за край парапета. Он весь дрожит, нежная кожа на руках стёрта до крови, но не плачет. Смотрит волком на мертвецов, зло кривит лицо, но продолжает из последних сил тянуться вверх. Я подхватываю его, как только лохматая головёнка равняется с крышей, подтягиваю его на себя и падаю вместе с ним на спину. Боль отдаётся в затылке. Хрупкое тело в руках трясётся. Смелый маленький омега, который смог спастись. — Молодец, — шепчу едва слышно. Не знаю, нужно ли ему чужая похвала, но мне самому хочется его подбодрить. Малец крепче вжимается в меня, и я чувствую влагу на плече. Всё-таки расплакался. Могут ли утки плакать? — Спасибо, — голос его тихий, он хлюпает носом. — Спасибо, что помогли. Молчу, мне нечего ответить. Сам не до конца понимаю, зачем решил помочь. Какой в этом смысл? Если не сегодня, так завтра судьба его всё равно настигнет. Никому из нас не светит счастливая доля. И омежке в этом мире нет места. Он продолжает плакать, но я не пытаюсь его успокоить. Это реакция на стресс, даже хорошо, что он всё ещё умеет выплескивать эмоции таким простым способом. Внизу постепенно становится тише, ходячие потеряли свою добычу и больше им в подворотне делать нечего. Жаль, что запах гнилой плоти ещё долго будет забивать рецепторы. От него труднее всего избавиться после встречи с мертвецами. Солнце клонится к горизонту, небо розовеет, и по городу расползаются глубокие тени. Надо бы спешить домой. Мало удовольствия встречаться с зомбаками в сумерках, а эти ребята вечно выползают из самых неожиданных щелей. Омега уже не плачет, тихо лежит сверху и даже не пытается от меня отстраниться. — Скоро стемнеет, надо идти к убежищу, — говорю тихо, чтобы утёнка не вспугнуть. Если не захочет идти со мной, принуждать не буду. Но он лишь молча кивает, и приподнимается на локтях, чтобы скатиться с меня и лечь рядом. Поднимаемся синхронно, я подтягиваю канат на себя, выпутывая из него омежку. Малец свешивается вниз, провожая уже разбредающихся мертвецов взглядом. Оборачивается ко мне и смотрит выжидающе. — По крышам, до синего ангара, — киваю на большое здание в сотне метров. — Затем по земле. Он вздрагивает, но больше ничем свой испуг не выдаёт. Ни о чём не просит, не скулит. Хорош, засранец. И как же чертовски красив в лучах закатного солнца, что подчёркивают острые линии его лица и золотистую мягкую молодую кожу. Да, поэтому и спас, такому не место среди протухших грязных телес. Идёт за мной чуть ли не след в след, не слишком шустро, но я не тороплю. Он устал, его колени подрагивают и ни о какой осанке уже и речи не идёт. Под своим плюшевым рюкзаком он весь сжался и словно стал ещё меньше. Смотрит то в пол, то на меня. Не отстаёт. Слегка замедляется лишь когда мы подходим к краю крыши. Вокруг никого, воздух свежий, мертвецов не слышно. Забор, надеюсь, цел. Я должен был его как раз проверить сегодня, но отвлёкся на утиное чудо, теперь остаётся только надеяться. Перекидываю верёвочную лестницу вниз, и начинаю спускаться. Когда остаётся меньше метра, спрыгиваю на землю и оглядываюсь. Малец смотрит на меня испуганно, но молчит. Аккуратно спускается следом за мной, и я вижу, как кривится его лицо от боли в стёртых руках. Вокруг всё ещё тишина. Ворота ангара с трудом поддаются, тяжёлые литые двери слегка скрипят. Надо бы смазать. Пропускаю омегу вперёд и закрываю за ним ворота, запирая их на засов. В бункер спускаюсь первым, придерживая для утёнка люк. Это старое бомбоубежище. От ядерного взрыва не спасёт, но от зомби вполне может. Электричества давно нет, зато полно свечей, от них теплее и светлее. Малец слышит голоса и смотрит на меня вопросительно, чуть ли не с паникой в глазах. — Всё хорошо, эти люди со мной, — говорю успокаивающе, хотя вижу, что ему всё равно страшно. — Они ничего тебе не сделают. Если захочешь уйти, я сразу же верну тебя на поверхность. Он недоверчиво кивает, но идёт следом, чуть ли не вжимаясь мне в спину. Наконец лестница заканчивается и, открыв ещё одну дверь, мы оказываемся в главном коридоре. От него во все стороны отходят небольшие комнаты, которые мы переделали под спальни и кладовые. В коридоре появляется тучная фигура Рика и вслед за ним Кори. Влюблённая парочка всегда вместе. — Ты кого-то привёл? — Кори выглядит удивлённо, но улыбается, как только понимает, что новичок — омега. Он боится незнакомых альф, но появлению омеги рад. Ему тут одному скучно, теперь будет повеселей. Да и ещё одни руки в хозяйстве всегда пригодятся. — Встретил по дороге, — пожимаю плечами и прохожу дальше. Есть хочется зверски. — Хоть бы представил, — привычно ворчит омега, но всё равно радостно улыбается. — Меня Кори зовут, это Рик, — кивает на альфу. — А этот невежа — Лиам. — Ноа, — едва слышно произносит малец, когда я уже захожу на кухню. К ужину тушёнка и овсянка. Ничего нового, но вполне съедобно. Ноа идёт следом за мной, озираясь по сторонам. Взгляд его замирает на кастрюле с кашей. — Будешь? — он осторожно кивает. Боится того, что я попрошу что-то взамен? Смешной маленький омежка. Бояться надо было раньше. — Миска в ящике стола, возьми. Он делает, как говорю, кладёт себе совсем немного, на консервы даже не смотрит. — Вегетарианец? — спрашиваю, губы сами кривятся в усмешке. Я знаю, как выгляжу со стороны. Совсем не добрым и мягким альфой. Недельная небритость и шрам на пол-лица тоже делают своё дело. Ноа вздрагивает и смотрит испуганно. Качает головой. — Накладывай консервы. Он кивает, торопливо вскакивает из-за стола, так что задевает тазовой косточкой угол, морщится, но молчит. Аккуратно берёт себе кусочек тушёнки и смотрит на меня опасливо. Я никак не реагирую. Мне нравится это его выражение лица. Красив, засранец. Сколько раз за сегодня я уже об этом думаю? Слишком красивый. Он садится обратно за стол и начинает есть. Подцепляет ложкой маленькие порции и, подув, кладёт их в рот, обхватывая еду пухлыми губами. Ест так тихо, что даже непривычно. Обычно люди стучат ложками о посуду, кто-то чавкает, кто-то цепляет зубами приборы. Слишком много звуков, но этот малец такой тихий, что даже голова от него не болит. Не раздражает. Мы доедаем в молчании. Его руки надо бы обработать. Из самых доступных антисептиков теперь только водка, её у нас в достатке. Но на неделе лучше сгонять в аптеку за нормальными лекарствами, если там что осталось — будет подарок. Беру из-под стола уже открытую бутылку и несколько чистых салфеток. — Руки на стол положи. Ладонями вверх, — Ноа делает, как велено, но держится настороженно. Боится. Никто не любит боль, а больно точно будет. Но вряд ли малец мечтает о заражении и гангрене. Пропитываю салфетки водкой и аккуратно прикладываю к ранкам. Его ладони все в мелких царапинах, кожа стёрта, шелушится и отслаивается. Ноа шипит сквозь стиснутые зубы, но руки не отдергивает. Делаю всё быстро, не затягивая. Убираю бутылку обратно и выкидываю салфетки. Малец сидит, не шевелится, только смотрит боязливо, своими влажными глазами в полутьме поблескивает. Я подхватываю посуду и поднимаюсь, иду к лестнице, чтобы бросить всё в тазик. Мыть Кори будет на поверхности, лишняя влага в бункере ни к чему. Ноа в точности повторяет мои движения, ничего не спрашивает и не уточняет. Напуган он или всегда такой молчаливый? Не знаю, но пусть так и будет дальше. С ним удобно. Я возвращаюсь в коридор, оттуда в спальню. Небольшое затхлое помещение с добротной деревянной кроватью. Я перетащил её по частям из дома неподалёку, потому что спать на нарах, что здесь стояли раньше, — сомнительное удовольствие. С матрасом намучался. Тащил почти неделю, по паре десятков метров в день. Чуть не подох из-за него, но нисколько не жалею. Кто вообще будет жалеть об ортопедическом матрасе, особенно в апокалипсис? Расшнуровываю берцы и скидываю куртку на единственный в комнате стул, не обращая никакого внимания на замершего на пороге мальца. Следом стягиваю свитер. Остаюсь в одной футболке и военных штанах. Охотничий нож снимаю с пояса вслед за пистолетом и тесаком. Наконец оборачиваюсь к Ноа. Он жмётся в дверном проёме и следит за мной с интересом. Смешной невинный омежка. — Спать будешь со мной или на полу в коридоре? Хлопает бездумно своими густыми ресницами, одеревенев на долю секунд. — С тобой, — произносит так тихо, что я не слышу, а скорее читаю по губам. Киваю, продолжая раздеваться. Футболка падает на стул. Ноа красный, его щеки горят. — Туалет, — говорит ещё тише, чем прошлую фразу. Мне снова приходится догадываться по губам. — Канализация не работает. На улицу или в ведро. Ноа краснеет ещё сильнее, теперь пылают даже его уши. Мне нравится эта картина. — На улицу, — просит, почти умоляет, не отрывая взгляда от пола. — Нет, — качаю головой. Уже слишком темно, теперь выходить опасно. Это даже не ортопедический матрас, чтобы рисковать ради него жизнью, а всего лишь глупый стыд. Но мальцу я ничего объяснять не собираюсь. Хочу узнать, начнёт ли он со мной препираться. Я всё ещё не решил, что мне с ним делать, но здесь он сможет остаться только при условии — научится жить так, как ему говорят. Мне не нужны лишние проблемы, мир вокруг нетерпим к ошибкам. Ноа смотрит на меня чуть ли не со слезами на глазах, но кивает и снова молчит. Хороший омежка. Молодец. Слегка улыбаюсь. Он заслужил награду, но сперва ведро. — На второй лестничной площадке, сам найдёшь? Ноа нервно кивает и выходит. Я жду пару секунд и иду следом. Хочу проверить, пойдёт ли он на поверхность или сделает всё так, как я сказал. Замираю у приоткрытой двери из коридора, вслушиваясь в мягкие шаги по лестнице. Малец останавливается на второй площадке. Несколько секунд стоит в тишине, а затем я слышу звук расстегивающейся ширинки. Ухожу обратно в комнату. Он действительно молодец. Возвращается через пару минут, весь красный и смущённый. Стыдливо прячет глаза. Я уже лежу на кровати, книжка с руках, но не читаю. Выражение лица Ноа слишком бесценно, когда он замечает, что я уже без штанов, а из одежды на мне только самые простые серые боксёры. Он застывает в проёме, не решаясь войти. Откладываю книгу в сторону. Можно ли воспринимать его согласие спать со мной, как зелёный свет к сексу? Вряд ли. Во всяком случае не сегодня или хотя бы без проникновения. В нынешнем мире омеги оказались слишком беззащитны, только потому что физически слабы. Безнаказанность возбуждает? — Раздевайся до трусов и залезай под одеяло. Ноа вздрагивает, вскидывает взгляд на меня, но послушно принимается раздеваться. Щеки его всё ещё пылают смущением. Великолепный омежка. У него худые руки, но округлые бёдра, не лишённые мягкости. Хорошие сухие мышцы. Похоже, что до эпидемии он не чурался спорта. Ноа замирает, сняв джинсы и толстовку. Стоит смотрит на меня робко в своей большой черной футболке, явно с чужого плеча. Я молчу, даже показательно утыкаюсь взглядом в книгу. Он слышал, что я сказал. И должен помнить, что я его здесь не держу. Может уйти в любой момент, но, если остаётся, то только на моих условиях. Он закусывает нижнюю губу и стягивает через голову футболку. Стройное поджарое тело со слегка очерченными кубиками пресса. Маленькие розовые соски набухли от холода. Картина прекрасна, но Ноа не даёт ей сполна насладиться. Споро запрыгивает под одеяло и замирает на самом краю кровати. — Ноа, — он вздрагивает, смотрит на меня с любопытством. Забавный. — Ты не закрыл дверь. Ноа вылет из-под одеяла так быстро, что мне едва удаётся подавить усмешку. Достаю из тумбочки шоколадный батончик. Последний со склада, который мы с Риком обшарили в прошлом месяце. Я не люблю сладкое, брал на всякий случай. Ну и чтобы Кори было веселее стирать моё шмотьё. Когда он находит в карманах конфеты, то не причитает, какие все альфы бытовые инвалиды. Протягиваю шоколадку мальцу, и он смотрит на неё, словно на рождественский подарок. Сейчас тяжело найти любую еду, а вкусную и подавно. — Можно мне? — спрашивает тихо, словно боится о таком даже думать. Я киваю, протягивая руку. Ноа берёт аккуратно, двумя пальцами хватает за самый кончик и прижимает к себе. Смотрит недоверчиво. Я утыкаюсь взглядом в книгу. Он нетерпеливо разрывает упаковку, всё ещё косясь на меня. Откусывает большой кусок. Жуёт медленно, явно растягивая удовольствие. Наклоняется ещё за одним, но замирает прямо в движении. Оборачивается ко мне и кладёт батончик на одеяло. — Невкусно? — спрашиваю, всё ещё не отрывая взгляда от книги. — Очень вкусно, — ворчит, почти обиженно, словно я его восторг обесценил. — Тогда почему не ешь? — Ты не хочешь? — спрашивает осторожно, опасливо. — Не люблю сладкое, — качаю головой. Ноа улыбается, возвращает шоколадку себе и снова кусает. Жду пока малец доест и тушу свечки. Комната погружается во тьму. Ноа лежит без движения, одеяло под нос натянув. Его глаза закрыты, но ресницы нервно подрагивают. Приваливаюсь к нему ближе и аккуратно накрываю рукой тонкое тело поверх одеяла. Он совсем холодный, но хоть не дрожит как днём. Веду рукой чуть выше и снова спускаюсь на живот. Резко подтягиваю его к себе, так что его голые бёдра ударяются об мои. Ноа хватает ртом воздух от неожиданности, но не дёргается. Замер так, как я его положил. Хороший омежка. Хочется его погладить и похвалить, но я продолжаю молчать. Подныриваю рукой под одеяло и обнимаю. Голая кожа, мягкая и прохладная. Обвожу кончиками пальцев изгибы его груди, задевая торчащие соски. Он вздрагивает, но не пытается отодвинуться. Веду руку ниже, впалый живот напряжен, мышцы сокращаются. Очерчиваю резинку трусов, но не пытаюсь их снять, только слегка отодвигаю. Ноа ёрзает на кровати. Хотел бы я видеть сейчас его лицо, но зажигать свечи ради такого слишком неэкономно. Должно быть, его уши горят. Неплотная ткань белых боксеров красноречиво топорщится, маленький омежий член крепко стоит, истекая предэякулятом. Я едва ощутимо прохожусь по нему пальцами. Ноа раздвигает ноги шире, давая мне больше пространства для маневра. Сжимаю головку через ткань и немного двигаю рукой вниз-вверх, изображая фрикции. Ноа тихонько стонет, запрокидывает голову мне на плечо. Своей тонкой ручонкой хватается за меня, пытаясь то ли помешать движениям, то ли ускорить их. Он стонет всё громче, я вижу как его тело начинает подрагивать, но не довожу до финала. Прекращаю движение как только мышцы его живота сокращаются. Он скулит и сам тянется рукой вниз, но я перехватываю её, не давая ему себя коснуться. Ноа смотрит на меня с непониманием, не решаясь ни спросить, ни попросить. Целую его в висок, утешая. Жду с минуту и возвращаю руку на место, его трусы почти насквозь мокрые, но мне это не мешает. Снова нежно обхватываю его член через ткань. Ноа несвязно что-то бормочет и сам толкается в мою ладонь. Второй рукой прижимаю его теснее к себе, чтобы не смел двигаться без позволения. Пальцами стискиваю припухший сосок. Чуть болезненно, но омегам такое нравится. Ноа стонет, громко, он больше не в состоянии сдерживаться. Его живот и член дрожат, но я снова убираю руку. Ноа плачет, чувствую солёную дорожку у него на щеке. Ему идёт, такой беззащитный. Целую его в висок и в уголок приоткрытых губ. Ноа сжимает бёдра в попытке получить хоть какое-то удовольствие. Самоуправство? Плохая идея. — Ноги шире, Ноа, — шепчу ему на ухо, так чтобы тёплое дыхание коснулось кожи. Провожу носом по тонкой шее, вызывая мурашки. Ноа скулит, подбрасывает бёдра вверх, но послушно разводит колени в стороны. Очаровательный омежка. — Молодец, — едва слышно. Пробую его ушко на язык. Нежная мягкая кожа. Даже пыли улицы совсем не чувствуется. Ноа жмётся ко мне сильнее, жалостливо скулит. — Тише, всё хорошо, маленький. Глажу его по груди, по изнывающим соскам, по острым рёбрам и впалому животу. Рисую узоры на тонкой коже бёдер. Хороший сладкий омежка. Такой чувствительный и отзывчивый, что хочется только больше его дразнить. Но не сегодня. Никаких поспешных действий. День для него и так выдался тяжёлым, для полного счастья только нервного срыва не хватает. Успокаивающе глажу Ноа по выпирающим рёбрам, больше не приближаясь к паху. Омежка порывисто дышит. Возбуждение сходит медленно и, должно быть, неприятно сворачивается в животе неудовлетворенностью. Но мне слишком хочется оставить его именно таким. Хотя бы сегодня. — Спи, — шепчу едва слышно и целую его шею. Длинную и изящную. И всё-таки он слишком красив.