Константа

«По совести скажи: кого ты любишь? Ты знаешь, любят многие тебя. Но так беспечно молодость ты губишь, Что ясно всем — живешь ты, не любя. Свой лютый враг, не зная сожаленья, Ты разрушаешь тайно день за днем Великолепный, ждущий обновления, К тебе в наследство перешедший дом. Переменись — и я прощу обиду, В душе любовь, а не вражду пригрей. Будь также нежен как, прекрасен с виду, И стань к себе щедрее и добрей. Пусть красота живет не только ныне, Но повторит себя в любимом сыне.» Сонет №10, У. Шекспир

***

       Рой никогда не любил никого по настоящему настолько, что ради человека рискнул бы всем, чем только мог. Все девушки, право, которые побывали у него в постели, никогда не являлись ему во снах, он не мечтал о них, и даже не уповал на их руку и сердце. Мустангу это было не нужно, его и такая жизнь прельщала куда больше, чем сварливая женщина на кухне, которая, скорее, через месяц частых свиданий, будет намекать ему о колечке на безымянный палец левой руки. Он не запоминал лица женщин, не запоминал имени — ему это все не нужно было, так же, как и старый пыльный коврик, который стоит у него в прихожей этак уже лет десять, а он все никак не соберется его выбросить. Время не то, уставший с работы приходит; что поделать если бурная и кипящая разного рода делами жизнь, такая штука — сложная.        В таком однотипном темпе жизни он и жил, и всем сдавалось что так будет продолжаться и дальше: с женщинами, за отчетами которые лейтенант Хоукай любезно преподносила ему каждый день, с дикой усталостью и звенящей болью в глазах — да вот обзавелся он своей константой.        Постоянство оказалось не столько постоянным, сколько настырным, крикливым и смелым. В общем — восхитительным с какой стороны ни гляди, конечно же, со стороны лейтенанта, потому что пинков с появлением этого постоянства она стала давать меньше, а полковник как-то получал по голове больше, что боль в висках не проходила, женщины в его жизни тоже не спешили оставаться, и оставалось только это чудо, которое собою заполняло все до абсолютизма.        Эдвард Элрик — так звали это постоянство, и единственного человека, который смог так глубоко засесть на этом почетном месте, что и думать ни о чем другом просто не было необходимости. За то была необходимость во внимании, и его, это внимание, выделял Эдвард сполна. Так, когда приезжал и через день-другой уезжал в свою привычную среду исследований, путешествий и погоне за философским камнем. Скажем так, одного приезда в месяц было достаточно, чтобы лишить его особого настроения и изолировать от того, что могло бы помешать работе — на два. А Эд будто во второй месяц приезжал, и подкреплял результат — для пущей уверенности что Мустанг не наплюет в отчеты и не пошлет абсолютно всех, позже приглашая от горя на офицерскую попойку.        Так бедолага-полковник и жил, до того времени как не начал осознавать, что этих вечных словесных перепалок, криков, вздора, драк, извечно излишних споров, пинков, пари и какого-то не читаемого взгляда в самом конце, когда Элрик закрывал за собою дверь (что случалось крайне редко и по особому случаю) — стало слишком мало, стало не хватать: то ли от того что пинки нужны были постоянные, то ли еще от чего-то там. За сим он и порешил: выдавать Элрикам не очень продолжительные задания, на недели две — не больше, подбирать нужную им информацию лучше и спорить с Эдвардом чаще, потому что этой константы стало в его жизни одновременно слишком много и слишком мало. В общем, этот парень побуждал полковника совершать великие вещи, к примеру — разбирать документы получше (конечно же по мнению Ризы).        Тем не менее, женщины все же иногда ему обламывались, но на одну недельку, потому что понимали — мустанговское сердце далеко от их хрупкого, девичьего, бывало и так, что за пределами Аместриса. Конечно, они пытались вернуть его сердце себе, которое заведомо было не их, какими-то уменьшительно-ласкательными словами и пустыми словосочетаниями на подобии «с тобой хорошо». Но это он понял слишком поздно, не тогда, когда стоило бы задуматься об этом впервые.        Но твой человек не тот, кому «с тобой хорошо» — с тобой может быть хорошо сотне людей, твоему — «без тебя плохо». И Эдвард, в отличии от Роя, понял это гораздо раньше, а за сим и не предавался обычному подростковому возбуждению, выливая потоки брани на него все больше с каждым приездом, позволяя самому разгорячиться и к концу их перепалок — в какой-то мере даже остыть и со спокойной душой пойти выполнять свой долг перед братом и перед липнущим к нему со всех сторон государством.        Не то чтобы последнее доставляло ему извечное удовольствие, да и мазохистом он не был, но волей-неволей это приносило в его жизнь разнообразие и какую-никакую пользу, составляющие которой он пытался обозначить, но как-то не получалось это сделать до конца. С каждым его приездом, он начинал думать об этом, но когда встречался с Роем — читайте: конем, — то все мысли куда-то улетучивались и думать Элрик начинал едва ли не в другом направлении, а когда уезжал из Централа — мысли были уже далеко о другом. Обычно его сознание занимали мысли о том, как поскорее вернуть Альфонсу тело, алхимические исследования, гомункулы и пресловутая Истина, от которой Эда выворачивало на изнанку, заставляло чуть ли не драть на себе кожу, чтобы избавиться от ощущение никчемного муравья — как рассуждает в потеху читателю автор, — которого от земли не видно.        Кстати, не в радость ему было спорить с Мустангом, просто это его выражение лица, которое на постоянной основе преследовало Эда везде где только можно и нельзя, при реальном его созерцании на столько взвинчивало и доводило до белой горячки, что и остановиться уже не представляло никаких перспектив.        А потом был Обещанный день, угроза его жизни и живой-здоровый Ал, да его рука и нога. Но что-то в его сердце в тот момент кольнуло и сказало таким гаденьким голоском: «ничего уже не будет таким как прежде». И Эдвард, впервые в жизни, не захотел уходить из армии, ну может быть и уйти, но по крайней мере остаться в Централе, так как после недолгих свиданий с Уинри, Эдвард понял, что как минимум возвратиться восвояси ему не даст мужская гордость.        Она все говорила и говорила о их будущем, о чем то совершенно далеком от понимая Элрика, поэтому в Бриксе он ясно дал ей понять, что ничего между ними быть не может. То, о чем она грезила, для Эдварда было противоестественно. Она - уютный завтрак, дети, прогулки, он - отчеты, внезапные путешествия и, боже, в этом всем он не успевал иногда поесть - это имело для некий шарм. На том и разошлись каждый своей дорогой, оставляя после пресловутое «с тобой было хорошо».        По мере их с Альфонсом выздоровления и восстановления сил, Эдвард частенько ходил с задумчивым выражением лица, да думу думал о том, от чего же так ему не хочется уезжать, от чего же ему крутиться на языке слово «дом», которое он непривычно ассоциирует со штабом и людьми в нем. И он четко понимал, что дом — это не адрес или здание, а место, приходя куда, можно быть собой; где тебя любят и ждут. Но кто кого там ждет, кто кого там любит — черт его знает. Единственное что он мог сказать, так это то, что это было его собственным постоянством. Они были семьёй, хоть и немного неблагополучной.        Медленно открывается дверь, впуская сквозняк, от которого Эд укутывается в одеяло сильнее. Он слышит размеренные шаги, слышит и чувствует где-то на задворках сознания кто именно входит, и даже не пытается встать и поприветствовать, хотя бы проверить, потому что доверяет человеку, который вошел больше чем самому себе. И Мустанг это понимал, присаживаясь на краешек больничной койки.        — Эй, Эд. — зовет его по имени, и Эдвард буквально чувствует как кончики ушей начинают непроизвольно гореть красным, подавая сигнал бедствия всем тараканам в его голове, чтобы те эвакуировались куда-то в бункер, или ушли вообще. Рой слышит шуршание одеяла, какое-то неловкое передвижение по кровати и о чудо, Эдвард вылезает из-под одеяла, зацикливает свой взгляд только на мустанговых честных глазах, которые смотрели на него уж как то больно печально, и ждал когда тот подаст голос, и Мустанг заговорил опять, — Что ты будешь делать после того, как придешь в себя?        Задает вопрос, и задумывается о том, что выберет подчиненный, к которому он все же испытывает не такие уж и родительские чувства, к которому прикипел всей душою и сердцем, которое заходилось в бешеном ритме.        Эдвард же задумывался, наблюдая за изменениями Роя в, боже, сторону гораздо лучше, чем было еще год назад.        Конечно, Рой очень сильно поменялся под влиянием Элрика, который поселял в его жизни ту самую искру, которой ему так не хватало. Едкие высказывания и гаденькие ухмылки как-то плавно сошли на нет, и пар выпускать друг на друга уже смысла не было, хоть и хотелось очень. Лучше сказать: хотелось, но в горизонтальном положении, тесном телесном контакте, возможно - с обездвиживанием. В общем, Эдвард пришел к тому, что ему очень многого хотелось. Вот непростительно много. Поэтому они часто сидели в тишине, наслаждаясь хотя бы присутствием друга друга в мустанговом кабинете.        Медленно, но верно Рой начинал нуждаться в Эде все больше, но и сказать ничего по этому поводу он не мог — авось оттолкнет, или сотворит еще чего-нибудь этакого, за чем последует то ли повестка на ковер к фюреру, то ли повестка, но в места не столь отдаленные. И Эд бы действительно так и сделал бы, если бы это был бы кто-то кроме Роя.        Эдвард продолжил копать в мыслях дальше. В его сознании хранилось множество моментов связанных не со штабом, не с командой Мустанга (хоть это были одни из тех людей, которым можно было безпрекословно довериться), а с самим Роем: вот тут он его за что-то отчитывает, тут Эд на него орет и дает по голове, тут уже полковник улыбается не своей ухмылкой, а по настоящему, а здесь он укрывает Эдварда, когда тот полудремал за бумажками которые пришлось разбирать. Было еще много чего, но Эдвард понял, что с Мустангом ему не просто хорошо, ему частенько без него плохо.        Ему плохо без его саркастичности, упертости, правильности и заботы, которую тот проявлял своеобразно и всегда как-то оригинально и по новому. Ему становилось хуже, если он разъезжал где-то по командировкам, или вообще покидает Аместрис, силясь написать полковнику письмо, но не спеша его отправлять — боязно. Рой стал его константой, точкой опоры, и собственным непоколебимым стержнем, который, Эд знает, будет заставлять его двигаться вперед не смотря на преграды, часть из которых они успешно обошли. И теперь перед ними встала еще одна, такая преграда, вроде бы и простая, ее легко обойти, но в то же время с долей печальной серой морали.        — Я не знаю, что буду делать. — хмыкает Эдвард и тянется рукой к мустанговым волосам, что бы в такой способ успокоить и, скорее всего сказать что-то еще, но он молчит, ведь иногда мы молчим не потому что нам нечего сказать, а потому что хотим сказать намного больше, чем кто-то сможет понять. И Мустанг понимал. — Но знаю точно, что из Централа меня так просто не отпустят. Ведь так, Рой?        А Рой как под землю проваливается, когда Эд по голове его гладит, ласково что-то говорит и улыбается так по-грустному счастливо. И Мустанг пропадает в этих мгновениях.        Ни одна из женщин не сможет сделать так, как сможет Эдвард. Ни одна из женщин не сможет сделать так, чтобы лишь от одного прикосновения он пропал. Они не смогут его поддержать в начинаниях, он им не давал обещания стоившие ему ровно пятьсот двадцать центов, ни одна не ставила ему цель и не толкала к ним, они — не Эдвард. Восемнадцатилетний, солнечный (и это не оглядываясь на произошедшее), вспыльчивый и такой нежный в данный момент.        — А кто же тебя пустит, — говорит Мустанг шепотом, ставя руку поперек ног Элрика и немного склоняясь над ним. — Только не я, и только не сейчас. Ты можешь уйти из армии, но от меня ты не уйдешь. — и немного колеблясь, припадает губами к элриковским губам, а Эд отвечает, притягивая за шею ближе.        И только после этого Эдвард понимает, что дом — это не место, а люди которых ты любишь, и они так же любят тебя. И где бы ты ни был, если эти люди с тобой, то ты находишься дома. А константа не только постоянная величина в ряду изменяющихся, но и тот, кто является для тебя всем твоим миром.