Снова семнадцать

      Говорят, в царстве мертвых, когда вершится правосудие, те, кто держат человеческую жизнь и смерть на острие золотых ножниц, прежде чем вынести приговор, долго совещаются и ведут беседы между собой, но еще больше смотрят. Старший из судей, чье лицо всегда скрыто под фарфоровой маской, взвешивает сердце подсудимого. Остальные смотрят на начало жизни, на то, чем человек мог стать, но еще больше на то, чем человек стал.       Жизнь Вэй Усяня заканчивается укусами сотен мертвецов, поднятых его руками и силой. С утробным рычанием мертвецы впиваются в его тело, рвут на части плоть и кости, вырывают из костяной брони сердце и печень, пьют кровь и высасывают костный мозг.       Он с недоумением смотрит на то, что осталось от его измученного тела, на войска четырех великих орденов, пришедших за безумцем и полусотней калек, понимает, как это все мелко в сравнению с той преградой, что лежит теперь между живыми и мертвыми, и бестрепетно садится в пустынную ладью, что плывет по черному небу и ласточкой ныряет не то в провал в земле, не то в черный зев посреди нигде.       Судьи, все тринадцать, вот незадача, отказываются выносить ему приговор, и бросают друг другу как горячую картошку.       — Молодой человек, приходите завтра!       В царстве Янь-вана не любят заклинателей, а чернокнижников — тем более. Вэй Усяню только и остается, что играть с чертями-углежогами в вэйцзы, подшивать перья в блестящие наряды хорошеньких демониц с очаровательными копытцами и рожками.       — Сянь-Сянь, какой ты душка! А скажи, какие тени подойдут под синюю кожу в пятнышках и закругленные рога?       Спросили бы чего полегче. Ах да, ты ж художник, ты ж со вкусом!       — Попробуй холодную бронзу.       — Бронзу? А она не будет меня слишком бледнить?       — Нет, нет, в самый раз. Наоборот, подчеркнет глубокий красный твоих глаз.       — Сянь-Сянь, спасибо тебе!        Вэй Усянь плавает в безбрежном море, полном тумана и тишины.       Он хочет забвения, хочет облегчения страдания, что в сто крат хуже боли от вырезанного ядра, хочет не смотреть в лица призракам, что терзают его, как собаки.       — Вот твоё наказание, мальчик. Иди и смотри, смотри на то, что сделал, смотри на тех, кому не дали забвения.       Вэй Усянь смотрит на жестокого воина, ставшего первым императором Поднебесной, на убитых им книжников, на его женщин, которые даже в смерти не в силах отпустить того, кто их мучил. У Цинь Шихуанди лицо Вэнь Жоханя, Лю Бэя и всех тех, кто приносил на эту землю войну и смерть.       — Страшно?       — Противно.       Тени рядом с ним шелестят предвкушающе и равнодушно:       — Таков удел завоевателей. И после смерти им не знать покоя. Принимаешь ли ты, Вэй Усянь, что ты убийца и разоритель могил, погубивший свой орден, свои дела и участь свою? Все эти люди погибли из-за тебя, твоей наглости и глупости?       У его обвинителя мертвое и искалеченное лицо госпожи Юй. Или Вэнь Чжулю, уже не важно. Вэй Усянь не отпирается.       — Принимаю.       Сегодня госпожа Юй особенно в ударе.       — Моя дочь, неблагодарный ты пес, закрыла тебя, убийцу своего мужа, собой. Миллиона смертей мало тебе. Ты, недоумок, вздумал корчить героя и забыл, где твоё место! Ты вообразил, что у тебя, помоечной крысы, есть право задирать лапу на тех, кто выше и сильнее, на глав великих орденов, на достойных и приличных людей? Ты ничего не стоишь, ты полностью бесполезен, ты не ударил палец о палец ради своего ордена! Жаль, что ты не замерз в детстве или не сдох на той горе….       Все правда — и все ложь. Вэй Усянь согласен с каждым словом. Госпоже Юй, безучастно отмечает он, идет палаческий наряд. Наконец она получила возможность безнаказанно делать, что хочет. Дорвалась.       Вэй Усянь не говорит этого вслух. Не желает признавать свое поражение хотя бы потому, что никогда не сможет вернуть Яньли, которая стоила любой жертвы. Госпожа Юй ярится все больше.       — Ты не выполнил свое обещание. Не защитил моего сына. Ты вообще ни на что не годен. И должен моего мальчику до…       «Да она же призрак, — с равнодушной тупостью понимает Вэй Усянь. — Призрак. Из моей головы. Или того, что ее заменяет».       Открытие это освобождает гнев, копившийся внутри годами.       — Замолчи, — с холодной яростью говорит он, и госпожа Юй, пораженная до глубин своего существа, отшатывается, — тебя нет.       — Я здесь. И я тебя, собачий ты сын, не оставлю!       — Да, — покорно соглашается Вэй Усянь, — а теперь пошла вон.       Здесь нет правил, Лань Цижэня, этикета, живых и условностей. Вэй Усянь не обязан уважать женщину, много лет вившуюся над ним, как слепень.       — Как ты смеешь?       — Вы не поняли? Здесь все равны. Я не желаю вас видеть.       Охамев окончательно, Вэй Усянь показывает госпоже Юй средний палец, став похожим на малолетнего бандита из трущоб. Госпожа Юй с криком разбивается на тысячи осколков.       Вэй Усянь слезает со сковороды. Или с идеи сковороды, если говорить точнее.       — Всем спасибо, все свободны.       Черти-углежоги долго ему хлопают и свистят:       — Молодец, парень, сообразил! Три года всего прошло, до некоторых и за сотню не доходит!       — Не желает ли господин Вэй сдать императорский экзамен? Вы побили мой результат, в свое время мне понадобилось десять лет. Вас ждет самое блестящее будущее. У нас есть свой научный отдел и весьма достойный соцпакет.       Десятый судья смотрит на него с гордостью, как папаша на нерадивого, но любимого сына, наконец сделавшего что-то полезное.       — Э, нет, ваша честь. Никогда не любил начальства. Но надо же мне чем-то заниматься в оставшуюся вечность. Чайную, что ли, открыть?       Улыбка десятого судьи томна и загадочна.       — Не загадывайте на столь долгий срок, господин Вэй. Жизнь штука переменчивая. И сдайте уже, наконец, историю болезни, а не очередную партию в солитер!       Демоницы-танцовщицы устраивают в его честь неприличные пляски с задранными подолами, похожими на морскую пену:       — Мы знали, что ты справишься, мы в тебя верили! Котик, а ты ведь набьешь мне татуировку-феникса?       — А это как?       За десять лет Вэй Усянь достаёт всех. Судьи скрежещут на него зубами, черти-углежоги предлагают стать главой союза против работодателей, демоницы тащат на работу что попало. Вэй Усянь думает, у кого бы занять денег на перестройку.       Новая жизнь Вэй Усяня начинается с пинка, воплей: «Пошел вон, скотина, чтобы мы больше тебя не видели!» и безобразного скандала, будто он и не умирал.       Потом Вэй Усянь, как любой приличный математик, скажет, что между этими двумя точками было беспамятство и черная пасть небытия, и его вранью даже поверят. Но пока его колотят, как старый и сожранный молью ковер.        Вэй Усяню больно от ударов. Чужое, и в тоже время странно знакомое тело ощущается, как свое. Тело это хочет есть, боится, оно не владеет инедией и откровенно слабо. Далеко на нем, как и на зародыше ядра, не уедешь.       Оставшись один, Вэй Усянь смотрит на нового себя в зеркало. До чего же обидно быть в первой жизни пафосной немецкой овчаркой с табуном медалей, а возродиться… Вэй Усянь придирчиво оглядывает слишком уж мягкие и нежные черты, — корги.       Да, милым, да, обаятельным, да, с пушистой задницей, но корги! Это же самая несерьезная в мире собака, да еще на коротких лапах. Ужас!       Что, собака?! Вэй Усянь ошалело трясет головой. Он же боится собак. Любых. Даже пекинесов. И сравнивать беднягу Мо Сюаньюя с псом… это уже свинство.       Достаточно того, что тело, доставшиеся в наследство, живое, и несмотря на отвратительные сосуды, гипотонию и паршивый тонус мышц, вечную зажатость в плечах и по всей спине — умеет и хочет жить. А сколько оно уже вынесло... Память о том, что было в Диюй, тает, как туман на рассвете, заменяясь неясной дымкой.       Продышавшись, Вэй Усянь ощупью нашаривает записи прежнего владельца и присвистывает. Какая коллекционная картина биполярного расстройства, заполированная травлей и шизофреническим бредом преследования. Бедный ма…       А что такое биполярное расстройство и шизофренический бред преследования? Вэй Усянь плюхается на тюфяк, заменявший Мо Сюаньюю постель. Откуда он знает эти слова?       «От верблюда, — звучит в его голове холодновато-вежливый голос, — ты хирург-травматолог».       «Кто?!» — только и может спросить Вэй Усянь.       «Врач, дебил и жертва аборта!»       Вэй Усянь окончательно уверяется, что спятил. Говорил ему старый пень Лань Цижэнь, что темная энергия до добра не доводит, и вот, пожалуйста! Вэнь Цин, еще когда жива была, клялась, что не доверит ему и полудохлой мыши. Какой из него врач?       А кстати, отчего умерла Вэнь Цин? Вэй Усянь смотрит себе на руки и только теперь замечает три разреза. Вот она, плата за тело.       Погодите, этот несчастный Мо Сюаньюй, что, вызвал кошмарного старейшину Илина, чтобы тот… разобрался с его родней?       Где тут можно разбить лоб фейспал…       Додумать Вэй Усянь не успевает. В хижину снова вламывается похожий на немецкую сардельку урод со слугами.       — Ты что, ничего не понял? Да я тебя!       Без лишних разговоров Вэй Усянь вламывает придурку и его прихвостням таких тумаков, что те громко верещат от обиды и неожиданности.       — Ты, — говорит Вэй Усянь, пиная жирный зад, — дубина, решил, что раз мамина принцесса, тебе все можно?       — Я родителям пожалуюсь!       — Жалуйся, идиот. Еще в милицию заявление напиши, что я тебя взял и трахнул на виду у всей деревни.       «Идиот? А что такое идиот?»       «Человек, который не ходит на выборы, — отвечает все тот же голос, — милиция — народное ополчение».       — И напишу! Ой, больно!       Отведя душу, Вэй Усянь принимается разгребать беспорядок. Да, здесь, похоже, еще и депрессия побывала, и весьма запущенная.       «Демон уныния. Цепляется к человеку и жрет радость, — участливо подсказывают ему, — лечится прогулками, медитациями, долгим сном, хорошим се… игрой в тучку и дождик, хоть это неточно».       «Слушай, — возмущается Вэй Усянь, — хоть сюда янский корень не приплетай. Какая игра в тучку и дождик, когда нейромедиаторы и телесность пошли по лону, дающему жи»…       Спор он откладывает в долгий ящик. Сначала потому, что в деревню Мо приносит блаженным южным ветром славных детей ордена Лань, которых, к сожалению, их старшие не научили ставить на место беспардонных дур. Вэй Усянь решает, ну а какого черта. Травили племянника за то, что сестра была удачливее, и за пристрастие к утехам обрезанного рукава — не жалуйтесь. Вэй Усянь выдает им такого Белого Герцога, что старина Дейв — мир праху его — точно бы оценил. А уж издевательство над своим «В порту Амстердама» и парой номеров из кабаре — ах, восьмидесятые, западный Берлин, атмосфера полного взаимного понимания, красивые мужчины в дурацких пиджаках и с подведенными глазами — точно бы не пропустил мимо.       Бедные ланьские утята, к такому их жизнь не готовила. Старший — серьезный и доброжелательный юноша – то краснеет, то бледнеет, то старается удержать неуместное хихиканье, тот, что младше, кидается на Вэй Усяня с обвинениями:       — Ты что вытворяешь?       — Как что? Отрываюсь! На все сто! Присоединяйтесь.       — Ах ты проклятый обрезанный рукав! Это же неприлично!       — Может и неприлично, — говорит Вэй Усянь, закончив рассматривать флаг, привлекающий духов, — но с построением вы прокосячили.       — Ничего мы не косячили! Ничего, что мы не гуси! И не рыба!       — Ничего не знаю, углы вымеряны неправильно.       — Ах ты, да я тебя!       — Золотце, — Вэй Усянь чувствует себя, как старый трансвестит, пытающийся закадрить молоденького морячка с симпатичной задницей, — ты это, поосторожнее со словами. Я ведь и на танго тебя пригласить могу, но этого точно не одобрят твои мама и бабушка. И весь ваш орден тоже.       — На какое такое танго?! Да я тебя!       Кажется, малолетний любитель стенд-апа хочет выяснить все на кулаках. Тот, что постарше, дергает его за рукав:       — Прекрати доводить человека. Цзинъи!       — Сычжуй, чего сразу я, он первый начал!       Гнусно расхохотавшись, Вэй Усянь залезает на крышу и подмигивает ланьским ученикам:       — Ты сначала вырасти. Но мне, если что, нравятся взрослые мужчины, а не желторотые птенцы. Будьте осторожнее и глядите в оба.       Вслед Вэй Усяню летит камень. Вот такая, черт возьми, Мерилин Монро, только задравшегося подола не хватает.       — Эх, молодёжь, что же вы такие мазилы!       Вэй Усянь счастлив. Он, конечно, сумасшедший, а с головой у него плохо еще со временен Низвержения Солнца, и кончит он еще хуже, чем тогда, на Луаньцзан, когда тысячи рук и зубов живьем рвали его на части, но…       Бытие лучше небытия, а жить — жить хорошо.       Даже если великие ордена хотят обглодать его до косточек.       Он решает остаться с ланьскими учениками просто так. Они все умницы и талантливы, это за десяток ли чувствуется, но неопытны и доверчивы. Вряд ли они поймут, кто перед ними, а Вэй Усяню так нужны сведенья.       Утром показательная порка госпожи Мо продолжается. Тому, что кузенчик нарвался, Вэй Усянь совсем не удивлен.       — Ваш сын, что, неразумный семилетка? Он не в состоянии понять, когда ему говорят «нет»?       Чему Вэй Усянь удивляется, так это знакомой магии и демонической руке, которая в одно рыло устраивает не то партизанскую диверсию, не то восстание в концлагере.       «Ты ничего не хочешь об этом знать, — отрезает голос, — иначе сопьешься».       Вэй Усянь отмахивается от голоса и пытается решить две задачи разом: как вывести из под удара ланьских учеников и утихимирить ручищу, которая, спасибо ей большое, решила его проблемы с родственниками радикально. Старина, а ты не охамел? Ручища отчаянно хочет на ручки, то есть воссоединиться с телом, а потому лезет ко всем встречным, как гадалка в каирском порту.       Нужно было что-то срочно придумать. Но что? Мертвяки сцепляются, рука буйствует и явно нацелилась на ланьских мальчишек, стоп… а если…       Чувствуя себя полным дураком, Вэй Усянь рисует на бумаге большущую и слепую змеюку.       — Это что? — орет на него тот ученик, которого назвали Цзинъи. — Ты хочешь нас убить!       Вэй Усянь важно задирает палец и, швырнув талисман в самую свалку, говорит:       — Петрификус Тоталус.       Удивительно, но этот бред работает. Ручища и мертвецы валятся, синие и спокойные, на землю, Вэй Усянь подмигивает слегка зелёным ланьским ученикам:       — Я бы, честное слово, не отказался от пары бокалов чилийского, но ваши правила ведь запрещают пьянствовать? Как насчет чаю, пока ваши старшие сюда не притащились?       Вся толпа ланьских учеников дисциплинированно кланяется, пока тот, самый вежливый не задает вопрос:       — Молодой господин Мо, а где вы этому научились?       Еще немного — и ланьские дети начнут конспектировать. Вэй Усянь привычно мелет околесицу:       — У одной монашки.       — Монашки?       — Да, монашки. Она написала целых семь трактатов о природе и целостности души. Неужели вы не читали?       Тот, ершистый и борзый, по имени Цзинъи, подозрительно косится, а вежливый — Сычжуй, его зовут Сычжуй, говорит печально:       — Нет. Должно быть, эти трактаты не добрались до нашей библиотеки. Но я могу рассказать Ханьгуан-цзюню. Думаю, ему понравится столь полезная книга.       Так Лань Чжань жив? Гуева задница! То есть, какое счастье, но ведь этот зануда… этот зануда же его и закопает.       Или замурует.       Низкий, да что там, кокетливо-тоскующий перебор гуциня звучит достаточно громко, чтобы подхватиться и со словами: «Знаете что, мне надо отойти», — свалить через окно, прихватив пасущегося осла, деньги и смену одежды.       — Ой, молодой господин Мо, куда же вы?! Не смущайтесь Ханьгуан-цзюня, он никогда не попрекает людей за их склонности и слабости.       Вэй Усянь уже перемахивает через забор.       Вэй Усяню совсем не улыбается напороться на того, кто в той жизни только и делал, что зудел ему на ухо и пыжился собственной праведностью.       Осел, упрямая скотина, едет на пинково-морковной тяге. Деревня Мо остается далеко позади, как и мир заклинателей. Вэй Усянь очень хочет в это верить.       И верит. До следующей встречи.       Которая выходит откровенно дурацкой. Сам того не желая, Вэй Усянь наговаривает гадостей сыну шицзе, которого оставил сиротой, сталкивается с шиди, который сделался еще больше похож на госпожу Юй и участвует в забарывании ожившей богини. Называется, только собрался мимо пройти и вот, пожалуйста, вляпался. Десятки глаз смотрят на него, спина, которую огрели Цзыдянем, привычно болит, а Вэй Усянь... Вэй Усянь решает станцевать на все деньги.       Он отряхивается и зубоскалит, изображая одного знакомого еврея — ветерана израильской разведки: редкого умницу, превосходного актера, занозу в заднице и скандалиста, которому сняли голову чертовы арабы.       — Таки где вас, я умоляю, глава ордена Юньмэн Цзян, учили постельным манерам? Ви ведете себя хуже, чем порнонадзирательница СС!       Остальные ни гуя не понимают, но слушают, развесив уши.       — Чтоооо?! — рявкает Цзян Чэн. — Ты что несешь?       — Несёте ви свою дуру и себя, а я таки разговариваю! Вас что, мандавошки заели? Ну так расслабьтесь, сходите к венерологу, они не кусаются, разве шо поставят в интересную позу. Шо ви себя ведёте так, будто у вас посреди бела дня увели из под носа доктора Геббельса и Мартина Бормана с блюдом гефелте-фиш? Можно подумать, это не приличная ночная охота, а полный азохен-вэй!       Бедный Лань Чжань затывает уши своим утятам, но те, засранцы, все понимают и глазеют. Сын шицзе, бедный ребёнок, вот-вот порвется на сотню маленьких пиончиков.       — Сычжуй, а кто такой доктор Геббельс?       — Не знаю. Наверное демон.       От следующего удара Цзыдянем Вэй Усянь играючи уворачивается.       — Ах ты… продажная шкура, гнусный обрезанный рукав!       — Папрашу! Я честный гей, а ви мало того, что гнусный пидорас, так еще и поц, и шлемазл! И это после всех страданий еврейского народа! Да успокойтесь ви, ваша задница — не золотой запас Японии, с неё репараций не требуют! Ви ни капли не волнуете мое сердце и печень, а зять вашей идише мамэ будет несчастнейший мужчина после Сократа и самого Баруха Спинозы!       Цзян Чэна пробирает так, что еще немного — и от Вэй Усяня мокрого места не останется. Заклинатели из других кланов хихикают, прикрыв лица рукавами. Перенести это никак нельзя. Начисто забыв свое достоинство, Цзян Чэн ревёт на всю гору Дафань так, что дрожат камни:       — Неблагодарный пес, как ты посмел вообще помянуть имя матушки, обезьянья ты морда?!       — Затем, сыночка, что ты хочешь кушать!       — Не хочу!       — Нет, хочешь! Я интересуюсь, с таким подходом ему хоть одна приличная даоска дала или все послали в черный список?       Это подло. Вэй Усянь в любой другой день дал бы себе по морде, но сегодня он решает, что, во-первых, имеет право, во-вторых, что надутых индюков надо учить. Касается это не только Цзян Чэна, но и всех остальных, Лань Чжаня в особенности. Второй молодой господин Лань смотрит на него такими горящими глазами, с которыми не всякая поклонница тенора слушает финальную арию Каварадосси.       По хорошему, он наплясал себе на пару линчи и расстрелов, но Вэй Усяня несет по волнам и кочкам вдохновения. «Он сумасшедший». «Он не в своем уме». «Ай, заткнись, дай послушай, как заливает, это ж поэзия, как я с женой ссориться буду?!»       — Ханьгуан-цзюнь, таки шо ви подпираете стенку, как бедная родственница? Между прочим, ви мне очень нравитесь, да так сильно, шо я согласен с вами хоть любоваться Луной, хоть стащить у арабов партийную кассу и статую Будды, хоть грабить караваны. Вот скажите, говорил ли вам хоть кто-нибудь, шо у вас прекрасные глаза?       Это контрольный в голову.       — Нет. Но я не против.       — Шо?       Вэй Усяня технично заводят за спину и заламывают руку.       — Ты сам это сказал.       Вэй Усянь обалдевает так сильно, что молчит до самых Облачных Глубин. Когда же он сознает, что бывший одноклассник — по-прежнему серьезное бревно, не понимающее шуток, он тишком пытается сбежать, но ланьские утята стоят на страже.       — Вы куда меня везёте, изверги?       — В клинику неврозов, — отвечает Лань Чжань.       Где он только подцепил это слово, не иначе из болтовни Вэй Усяня, который принялся блажить еще отчаяннее и безнадежнее:       — Я не давал согласия на госпитализацию! Я в суд подам!       — Какое согласие и зачем в суд? Ванцзи, не пугай гостя. Я очень рад вас видеть.       У врат Облачных Глубин, между тем, является еще одно действующее лицо. За прошедшие годы Лань Сичэнь еще больше стал похож на главного врача престижной клиники для душевнобольных. На лице его застыла улыбка профессионально задолбавшегося человека, которого вот совсем не удивило, что брат притащил связанного не пойми кого. Вэй Усяню сразу становится его жалко, хочется выдать теплый плед, пульт от телевизора, чемпионат мира по фигурному катанию и новый графический планшет. Ну или игровую приставку, хотя последнее уже лишнее.       — Точно рады? — Недоверчиво спрашивает он.       Самое смешное, что Лань Сичэнь говорит искренне и стоит с видом: «Ну и где ты болтался столько лет, страдалец Сян Цзян?»       Да неужели Вэй Усянь ухитрился вот этому Будде устроить что-то хорошее?! Да этого же просто не может быть!       — Вы себе не представляете, насколько. Ванцзи, развяжи гостя. Это невежливо, в конце-то концов. Мальчики, как прошла охота?       Мягкая улыбка Лань Сичэня действует ему на нервы больше, чем декларация из налоговой. Ланьские утята яростно сопят.       — Незабываемо!       Попыток сбежать Вэй Усянь не оставляет, но вместо этого… правильно, вместо этого он устраивает себе приятный вечер с «Улыбкой императора» и стриптизом. Фигура у Лань Чжаня была такая, что можно потерять дар речи от восхищения. За какие-то грехи неведомая бестрепетная скотина исполосовала ему спину дисциплинарным кнутом и убить ее за это мало, но все остальное… все остальное так и манит прикоснуться.        «Ну и ну, — думает Вэй Усянь, — кто-то слишком вжился в роль обрезанного рукава, уже и на Лань Чжаня пускать слюни начал. Но какие ноги. И руки. И плечи. И все остальное. Мама! Хоть сейчас в скульптуру, в бронзу или в мрамор!»       — Что ты делаешь?       Вот зачем надо было так эротично и медленно отбрасывать волосы? Это же чума, это же убиться можно!       — Как что? Краду жетон и получаю эстетическое удовольствие, созерцая голого тебя. Что, убьёшь меня?       — Зачем? Присоединяйся.       Вэй Усянь издает невразумительный вопль, чуть не сваливается в ледяную воду, вопит: «Холодно, гуй побери!» и сбегает.       Он был готов к тому, что его сожрут с потрохами, но не к откровенному разврату и предложению поплескаться. Это было как-то… слишком.       Далеко удрать не выходит. Бедные ланьские утята сначала вступаются за честь обожаемого Ханьгуан-цзюня, заявив, что он бы никогда, а затем из купальни, вот прям как Венера из пены морской, выходит величественный Лань Чжань.       — Что за шум? Спать.       — Но, Ханьгуан-цзюнь…       — Нарушители будут наказаны. Вы куда шли?       — В библиотеку! Заказывать книги одной монашки!       — В девять часов вечера?       — А у нас ночной абонемент!       Уже и цзиньши Вэй Усянь исключительно для очистки совести пытается унести ноги, но его ловят за шкирку и целуют так самозабвенно, что из головы пропадает всякая мысль о сопротивлении. Уж себе-то можно признаться, что пихается он ради фана, а не потому что против. Вот только Лань Чжань кусается как собака и заслуживает за это всех кар небесных. Вэй Усянь отвечает ему так легко, будто они делали это не один раз, а тело, что прижимает его к спине, кажется таким знакомым, таким привычным…       На третьем поцелуе у Вэй Усяня скачут перед глазами звездочки и птички, а сам он чувствует себя гребаной диснеевской принцессой. Перед глазами темнеет, он облизывает чувствительные губы и спрашивает:       — Лань Чжань, мы ведь не были любовниками?       — До смерти? Нет.       — Жаль.       Больше говорить ему не дают и роняют на постель, которая возмущенно скрипит от плохого обращения. Вэй Усянь ей сочувствует, но чем дальше, тем сильнее его увлекают прикосновения к сильному и такому знакомому телу. Лань Чжань позволяет ему творить, что душе угодно, и поддается с удовольствием и восторгом человека, который, наконец, дорвался. Сердце его стучит столь часто, что вот-вот выпрыгнет. Может, когда Вэй Усянь был жив, надо было хоть раз зажать Лань Чжаня в уголке и поцеловать? И не только поцеловать, глядишь, кто-то добрее бы стал?       Ага, и закопал бы гнусного мерзавца, покусившегося на его честь, к астрологу не ходи.       — Хорошо, — Вэй Усянь наклоняется и ведет от солнечного клейма ниже, к бледному соску, царапает и сжимает, с удовольствием чувствуя ответную дрожь, — я с тобой не спал. А ты с Мо Сюаньюем?       И нет, Вэй Усянь не собирается отказываться, он, если что, в прошлый раз вообще умер девственником, прекрасная заклинательница на Байфэн не в счет. К тому же, Лань Чжань так пылок и горяч, куда там адским сковородкам, и смотрит своими невозможными глазами так, что внутри все скручивает от предвкушения.       — Не помнишь?       Миг — и Вэй Усянь оказывается на спине, а его руки связывает лобная лента Гусу Лань. Ему хорошо и весело, пусть инициативу у него гнусно отобрали, но… Вэй Усянь просто не может не болтать, и жарко целует белую мочку беззащитного уха.       — Какой Ханьгуан-цзюнь непослушный мальчик! Лань Чжань, тебе не стыдно? А если тебя отшлепаю?       — Скорее я тебя.       — Эй, я про…       Рот Вэй Усяню затыкают поцелуем. С внезапной сердитостью он думает, что Лань Чжань с кем-то набрался опыта, если вытворяет вот такое. Не то что Вэй Усянь ревнует, ему просто обидно, что пока он жарился на сковородке и держал чайную, кто-то ходил на свидания, валял хорошеньких юношей в стогу или в лодках… некстати Вэй Усянь вспоминает, что ему вообще-то тридцать пять, а у заклинателей его возраста уже либо теплое место на кладбище, либо жена, наложница и толпа детишек, а изображать неопытную деву в объятиях совратителя или колосящееся по весне бревно — да ну к гуям!       Лань Чжань не дает ему думать, опускается поцелуями все ниже, это и смущающе, и до невозможности хорошо. Вэй Усянь выгибается и старается орать потише, но…       Вот представьте: вы распалены до невозможности и хотите еще. Вторая сторона не отстает и вытворяет все, что ее душе угодно. А угодно ей разложить вас морской звездой и показать, как хорошо она выучилась играть на флейте. Вы ничего не имеете против, вам хорошо, тем более, не в обиду будет сказано, ваша флейта значительно меньше необозримых достоинств одного благородного мужа и хотя бы помещается во рту. Как приличный человек, вы выдаете все положенные каденции и трели, плавно подбираясь к финалу и тут… Орете вы вовсе не от восторга и упоения, а от ужаса.       В зеленоватом свете луны показывается та самая ручища, которая то поднимает указательный, то средний палец с длинным ногтем. Ваш пыл и пропадает, а ваша великая любовь и главный гусуланьский праведник вылезает из под одеяла, облизывает неприлично припухшие губы и спрашивает:       — Больно?       А потом он видит то же, что и вы, очень красноречиво молчит, так что дошло бы до идиота, и идет успокаивать ручищу с тонкой душевной организацией. Вечер испорчен.       Вы, вспомнив юность, развязываете ленточку, одеваетесь и идете помогать. И нет, не потому, что вы хотите посмотреть на то, чем закончатся в Поднебесной демократические реформы, а потому что стыдно бросать товарища в беде.       Утром еще хуже. Ручища опять сбегает на волю. Усмирять беглянку приходится уже усилиями трех заклинателей. Увидев ее, Лань Сичэнь странно бледнеет, оставляет дела на вечно недовольного дядю, одевает простое платье и идет с вами.       — У меня есть подозрение, что я мог этого человека знать. Для всех я ушел в уединенную медитацию на три месяца.       — Брат, не стоит.       — Ванцзи, я хочу разобраться. Три умные головы лучше, чем одна.       Вэй Усянь оказывается по уши в расследовании, которое то и дело пробивает дно. Охота, конечно, достать спичку и оглядеться, но нарваться на монстра глубин или взлететь на воздух от гнилостного запаха чужих душ не ни малейшего желания. Сына шицзе — гордого и самолюбивого мальчика чуть не прожевывает крепость-людоед. Вэй Усянь лечит этого ребенка и приводит в чувство. Цзинь Лин шарахается от него и изрекает обиженно-ядовитое:       — Ты что устроил на горе? Дядя тебе ноги переломает!       — Пусть сначала догонит.       Цзян Чэн и впрямь его догоняет и напускает собак. Вот только Вэй Усянь вместо страха и ужаса выдает такое, от чего пугается сам.       — Жандарм Озерский, каково это, затягивать петлю на шее собственных брата и друга?       Он видит совсем другое лицо и странное голубое платье с серебристыми украшениями по вороту и плечам. Он знает, где было у того человека слабое место, и бьет по нему без всякой жалости. Лицо Цзян Чэна перекашивает от гнева:       — Что ты несёшь?! Какой я тебе жандарм?! С ума сошел, да?!       — Не то слово, — веселится Вэй Усянь, — не то слово!       Сверху обрушивается град ударов, от которых Вэй Усянь не пытается увернуться. Все правильно, он виноват, а у этого человека и его семьи есть право на жизнь и смерть Вэй Усяня.       Боли почти нет, она ощущается будто со стороны. Сквозь мутную рябь на воде Вэй Усянь видит худенькую барышню с короткой стрижкой и в жёлтом пышном платье, показывающую ему, как незаметно пронести пистолет в дамской сумочке.       — Мой дядя — предатель и изменник.       — Не руби с плеча, может статься, он не такой плохой человек. По крайней мере он тебя любит, и сделал все, чтобы вытащить. Уверен, в глубине души вы… любите друг друга.       Барышня смотрит на Вэй Усяня, как на слизняка, и кричит зло и яросто, так, что в комнате дрожат стекла:       — Не руби с плеча?! Что же, пся крев, любовь ко мне отменяет дядины поступки?! Или любовь — оправдание для всего?! Если да, то пусть Господь выбросит ее в топку поезда и придумает что-нибудь получше! Кто стрелял в свой народ? Кто вешал людей Калиновского и собственного брата? Кто уморил голодом два хутора ради того, чтобы усатому кровопийце лучше спалось?! Кто в голодный год обдирал своих крестьян до срамоты и исподнего?! Нет, дядя Вася, не бывает среди жандармов приличных людей!       Удары становятся больнее и злее, а Вэй Усянь вместо того, чтобы защищаться, вспоминает ту же барышню на скалистом берегу, на этот раз чуть пьяную, проповедующую тюленям и алеутам, и того человека в голубом мундире, отчаянно карабкающегося по скалам:       — Немедленно домой, поганка! Мать пожалей, она все глаза выплакала из-за твоей дури! Скромнее надо быть и не лезть в каждую бочку!       Барышня взводит курок и прицеливается.       — Достоинство отечества — дурь? Дядя, ты не поляк, не шляхтич, а татарский холоп. Уйди отсюда!       — Нос не дорос о высокой политике рассуждать! Мало тебя в детстве пороли.       — Еще шаг — пристрелю!       Вэй Усянь бросает дымовую бомбу-вонючку, чтобы эти двое бешеных друг друга не поубивали.       — Ничего не желаю слушать, заткнулись оба. Черт побери!       Лежащий на берегу толстый тюлень жалобно стонет. Вэй Усянь надеется, что не попутал французскую лексику с грамматикой. Жандарм наводит на него пистолет.       — Ты кого дерьмом назвал, обезьяна узкоглазая?!       Запоздало Вэй Усянь понимает, что, кажется у него проблемы.       Следующий удар неизбежно должен был бы проломить Вэй Усяню череп, но этого не происходит, потому что удар левой у Лань Чжаня все ещё великолепен, а его брат превосходно умеет связывать. Теперь шиди похож на перетянутого веревкой праздничного поросенка.       — Глава ордена Юньмэн Цзян, — по тону Лань Сичэня можно подумать, что речь идет о погоде, — вы не у себя дома. Успокойтесь.       — Да он же полоумный! Вы бы слышали, что он несет!       — Довольно. Молодой господин Мо ничего плохого не сделал, это вы распускаете руки и ведёте себя, как одержимый. Прошу прощения за откровенность, но здесь не только даоски, но и братья-заклинатели откажут в своей благосклонности.       — Не смейте меня поучать!       — В таком случае, — лёгкий жест — шиди таращит глаза, как рыба, — подумайте над своим поведением, глава ордена Юньмэн Цзян, в одиночестве.       На улице Вэй Усянь долго потирает синяки.       — Вообще-то, — начинает он неуверенно, — он прав. Я в самом деле сошел с ума и вижу то, чего нет.       — Вздор, — уже привычно говорит Лань Чжань и со всей силы сжимает плечо Вэй Усяня, не желая отпускать от себя.       Его брат выражается более определенно:       — Не спешите записывать себя в безумцы. Быть может, то, что вы видите — правда с определённой точки зрения.       Ох уж эти точки зрения. Вэй Усяня знобит.       Он твердо уверен в том, что с рассудком у него плохо, а проклятый город И только подбрасывает дров в огонь. От истории его несчастного шишу хочется рыдать, а Сюэ Ян… Сюэ Ян должен умереть.       Он и умирает, потеряв сначала руку, а потом и голову. После всех приключений Вэй Усянь ведет ланьских утят и Цзинь Лина обедать, а Лань Сичэнь неожиданно забирает Вэнь Нина и Сунь Ланя. Возвращается он с самым мрачным видом.       — Мы почти распутали клубок, — выглядит старший брат Лань Чжаня так, что краше в гроб кладут, — но показаний двух мертвецов мало. Мне нужны доказательства. Нет, мне нужна явка с повинной. Ванцзи, молодой господин Вэй, вам лучше отдохнуть перед дорогой. Мне надо побыть одному.       Но о каких радостях тучки и дождя можно думать теперь? Вэй Усянь ловит Вэнь Нина, который озадачен до невозможности, и говорит, что глава Лань попросил его о сопереживании.       — Я был без сознания, но мое тело все помнит. Глава Лань нашел что-то, что его опечалило.       — Что это может быть?       — Ответ на его вопросы, — тихо говорит Лань Чжань и обнимает его, — брат знает, что делает. Мы отправляемсч в Ланьлин. Там оставшаяся часть того, что мы ищем.       Спустя три дня Вэй Усянь случайно видит билет в страну Дунъин. Он ничего не понимает, Лань Чжань ничего не понимает, его брат… его брат возвращается посреди ночи с большим ларцом, от которого пахнет ладаном и солью.       — Цзэу-цзюнь, что это такое?       С Лань Сичэнем творится что-то неладное. За несколько дней он похудел и осунулся, а сейчас выглядит как человек, который не спал два десятка лет. Его улыбка способна перепугать всех головорезов Цзянху:       — Моя надежда разрешить это дело бескровно. Теперь все получится.       Не получается. Надежды Лань Сичэня разбиваются на сотни осколков: утром весь Ланьлин гудит о том, что их драгоценная госпожа Цинь Су перерезала себе горло у главных ворот Благоуханного Дворца, при всех объявив, что ее муж убил отца, названого и родного брата, а еще их сына. Вину Цзинь Гуснъяо свалил на тех, кто мешал его планам. Цзинь Гуанъяо – сплошь изящество и утонченность, сплошь одна видимость произносит потерянно:       — Ну у меня же не было выбора. Эр-гэ, я могу все объяснить…       — А с чего Ляньфан-цзунь взял, что я стану его слушать?       Было кровопролитие и резня, и раненный сын шицзе, и так некстати вылезжшая правда о золотом ядре, и Цзян Чэн, не желавший мириться с оказанным благодеянием и вновь взъевшийся на Вэй Усяня, которому смертельно надоедает собственная вина. Он пытается унять боль в сломанной руке и лишь просит устало:       — Цзян Ваньинь, я выплатил долг благодарности твоим родителям и ордену Юньмэн Цзян. Хоть после смерти не требуй моих потрохов к обеду и к ответу. Если тебя это задевает, можешь не приходить на мои похороны.       Цзян Чэн сверкает на него единственным целым глазом и орёт, как прапорщик на новобранцев:       — Какие похороны, дурак?! Я подставился этим псам, чтобы тебя спасти, а ты! Ты нас бросил! Яньли умерла из-за тебя! Ты ее убил! Твои ненаглядные принципы! Что тебе стоило выгнать вэньскую девку?! Тогда бы ничего этого не случилось!       Вэй Усяню бы возмутиться, но лишь устало думает о том, что их всех хорошо научили жертвовать всем друг для друга и совсем не научили жить и доверять. Думает — и молчит. Это только его ошибка, а Цзян Чэн все равно не поймёт. Мука не станет обратно рисом, а того, что сделано и сотворено ими всеми, не отменишь по щелчку пальцев. Любое оправдание прозвучит жалко.       Что же, смерть хотя бы давала свободу от вины и стыда. Вэй Усянь кланяется, как положено простолюдину главе великого ордена. Нет, он не переламывается и ему нигде не жмет.       — Я благодарен главе Юньмэн Цзян за спасение моей жизни и обещаюсь вернуть долг, как только представится возможность. Вам не придется долго ждать.       Лань Чжань смотрит на него с ужасом. Вэй Усянь непреклонен. Цзян Чэн взвивается окончательно.       — Засунь свою благодарность знаешь куда! Лишь бы переблагородить всех и снова побыть героем, да?!       — Да заткнитесь вы уже! — кричит Цзинь Лин, приподнимаясь на подушках. — Противно слушать! Ничего, что я больной и пострадавший, это вы должны на цыпочках возле меня бегать, а не я вас утешать! Я что, барышня?! Вот почему один мой дядя убийца, другой упырь, а третий без кнута разговаривать не умеет??       Точно в насмешку портрет Яньли, висящий над постелью ее сына — гладкая и бездарная мазня, — срывается и больно огревает и Цзян Чэна, и Вэй Усяня. Как всегда, шицзе высказалась более чем определенно.       Потерявший дар речи Вэй Усянь смотрит на бешено вращающую глазами голову Не Минцзюэ и на Лань Сичэня, жгущего желтоватую бумагу.       — Это была минутная слабость. Я надеялся, что я успею. Я очень глуп.       — Вы хотели надеяться на лучшее и верили, что этого человека... Не стоит обесценивать собственные чувства.       Так сказал бы, по крайней мере, умный друг Карл: хороший психиатр и просто понимающий человек.       Лань Сичэнь качает головой.       — Я сам обманываться рад. Мои личные чувства не значат ничего. Не после всего.       Огонь подползает к тонким пальцам, но Лань Сичэнь этого не видит. Чертыхнувшись, Вэй Усянь выливает на руки шурину кувшин воды. Вот только образцовой ланьской истерики с самоповреждениями, как в двадцатый год правления недоброй памяти Цяньлуна, ему не хватало.       — Так, — как может вежливо спрашивает он, — а теперь скажите мне, в чью светлую голову пришла идея достать из кладовки эту гуеву курительницу?!       Просыпается Вэй Усянь от того, что колет и тянет придавленная нога. Его несравненный и драгоценный сидит напротив с самым печальным и виноватым видом. В спальне сильно пахнет ладаном и сандалом. До чего же приятно знать, что он не спятил. Но кто же устроил это приключение?!       — Это я.       — ?!!!!       Это все, что может сказать Вэй Усянь, прежде чем сбежать на кухню ставить кофе и думать о том, какие у них у всех разожравшиеся внутренние немцы и японцы.       На дворе три часа ночи, за окном — зима две тысячи двадцать первого года от рождения одного умного еврейского мужика, который очень плохо кончил. Кухню уже оккупировал виноватый и смущенный шурин в пижаме с единорогами:       — Если что, я не хотел вам мешать.       — Не извиняйтесь. Цзэу-цзюнь, у вас опять плохой день?       Унылейший кивок.       Вернувшись из Антарктиды, Лань Сичэнь снова пошел на государственную службу. По старому договору, если его начинало крыть вьетнамскими флэшбэками, он мог прийти в их с Лань Чжанем дом, не свёкру же такое нести.       — Плохой год. Это не ООН, это сборище политических мертвецов и импотентов.       А то Лань Сичэнь этого не знал! Вэй Усянь с трудом удерживает ехиднейший комментарий.       — Давно вы приехали?       — Около двенадцати. Вы уже спали.       Ну да, конечно.       Мрачный, как статуя командора, на кухню приходит Лань Чжань с выпуском журнала «Космополитан» со статьей: «Как освежить романтические чувства, если былая страсть угасла». Уши у супруга горят.       О боги.       — Гэгэ, только не говори….       — Стечение обстоятельств.       Вэй Усянь не знает плакать ему, или хохотать, как гиена, над собой и вот этими двумя страдальцами.       За чертов две тысячи двадцатый он поочередно успел поработать вирусологом, иммунологом, хирургом, снова вирусологом и немножко контрразведчиком в тылу у внутренних японцев, и все в режиме сутки через сутки. Лань Чжаню жилось не лучше. Его студентов-традиционалистов отправили на дистанционное обучение, которое начиналось в шесть утра, а заканчивалось хорошо если в одиннадцать вечера, потому что старшие коллеги тупили, а программа регулярно ложилась и умирала. Спать они оба падали, едва коснувшись головой подушки.       В общем, с какой стороны не посмотри, это был дурацкий и бездарно потраченный год. Вэй Усянь вспоминает, сколько раз спал с законным мужем, и с возмущением насчитывает меньше тридцати раз. Это, конечно, безобразие.       Со стыдом он понимает, что сегодня Лань Чжань выгнал всех аж в семь часов вечера, приготовил ужин и коллекционное издание «Кошмара на улице Вязов» и ждал его! А Вэй Усянь… Вэй Усянь притащился в половину двенадцатого, дополз до душа, выдал лениво-замученный поцелуй и упал без чувств. Сегодня, то есть вчера на работе творился капитальный ремонт в Диюй и танковые учения под Тяньцзинем.       Поняв, что, так сказать, офлайн ничего не выйдет, Лань Чжань достал старую добрую курительницу, зажег благовония и отправился напоминать, как он познакомились. То есть встретились.       Он же не знал, что через час в квартиру придет вусмерть замученный государственной службой брат, у которого только сегодня начальника обвинили в организации политических убийств, торговле людьми и наркотиками. А ведь уважаемый, достойный человек, бывший министр культуры, и как же его сегодня честили по всем новостям.       — Гэгэ, — Вэй Усянь кладет голову на широкое и такое уютное плечо, — почему всякий раз, когда мы пытаемся следовать советам из этих журналов, получается отборная чешуя?       — Потому что они на нас не работают.       Дорогой шурин фыркает.       — Я вовсе не хотел испортить вам вечер. И уж точно не хотел заставлять вас работать. Но, видимо, мое подсознание даже спустя столько лет никак не слезет с мертвой лошади.       — Это не мертвая лошадь, это взбесившиеся зеркальные нейроны, которые выкатили привычный травматический сценарий. Мозг — ленивая скотина. Это я как врач говорю.       — Я не разрешал себя ана…       Телефон Лань Чжаня звонит очень и очень вовремя.       — Да. Что?!       Вэй Усянь просыпается окончательно. Чтобы Лань Чжань, сама сдержанность начал разговаривать вот так…       — Только не говори, что украли ядерный чемоданчик!       — Нет. — Лань Чжань принимает скорбный вид. — Студенты вызвали демона.       Талантливые, замечательные, чуткие дети, которые точно знают, как порадовать его светлость замдекана!       — И не знают, как изгнать?       — Верно.       Со слов Лань Чжаня выходило, что его подопечные где-то откопали ритуал призыва и решили вызвать демона импотенции, потому что господин ректор в равной степени затрахал и парней, и барышень.       — Что будем делать?       — Работать.       Взяв Бичэнь и Чэньцин, они едут в консерваторию. От этой ночи Вэй Усянь уже не ждет ничего хорошего, но при виде стоящего посреди круга Цзинь Гуанъяо чуть не вывихивает челюсть.       Тот тоже ничуть не рад.       — Старейшина Илин, Ханьгуан-Цзюнь, — от вида бывшего заклинателя способно скиснуть молоко у всех кобылиц Монголии и Маньчжурии, — век бы вас не видел.       — Мы тоже. — сухо кивает Лань Чжань и строго спрашивает у толпы своих студентов. — Чье авторство?       Студенты, молодцы такие, выходят всей толпой.       — Простите, профессор Лань. Мы больше не будем.       — Конечно не будете! — встревает Цзинь Гуанъяо. — Молодые господа, кто вас учил чертить такую пентаграмму? Ваше счастье, что вы призвали скромного и честного чиновника снабжения, а не головореза из департамента войны!       Вэй Усянь не верит своим ушам: чтобы эта саблезубая орхидея подумала о ком-то, кроме себя! Да неужели в Диюй принудительно заносят на место совесть?!       — Нам не снабженец, нам нестояк нужен!       На щеках Цзинь Гуанъяо ямочки играют так знакомо, что рука Вэй Усяня сама собой тянется к Чэньцин.       — Простите этого скромного чиновника, но за последнюю тысячу лет он сделался крупным специалистом по стоякам, засорам, черным ходам и прочистке труб. Разумеется, небесплатно. К тому, молодые господа, вы оторвали меня от работы. Кто мне компенсирует простой?       — И чего ты хочешь? — Грубо спрашивает Вэй Усянь.       — Сущую ерунду: хорошую рецензию на мои мемуары, но никто не окажет мне такой милости. Молодые господа, некоторым образом у нас возник казус: этот скромный не может уйти до тех пор, пока не исполнит того, зачем его позвали. Но право слово, я в жизни никого не доводил до импотенции!       — Искажение ци? — Припечатывает Лань Чжань и берется за Бичэнь. — Скачка на жеребце!       За прошедшую тысячу лет его драгоценный не стал любить Цзинь Гуанъяо сильнее. Вэй Усянь, в общем, тоже. Поняв, что никто не даст себя одурачить, Цзинь Гуанъяо с обидой поправляет шапку.       — Стыдно, второй молодой господин Лань, припоминать людям грехи и ошибки их молодости! Особенно если они твердо встали на путь исправления! Я уж думал, что счастливая семейная жизнь смягчит ваш нрав. Вы принципиальны — я тоже. Я ведь могу вспомнить, что среди нас находится нарушитель, которого никто формально не отпускал и который забрал чужое тело. Как хороший госслужащий, я обязан препроводить его в тюрьму.       Ах ты сука! Вэй Усянь подносит Чэньцин ко рту. Он хочет сыграть помесь Моцарта и Баха, которых приличные черти не выносили. И сверху заполировать «Собранием смятения». Пусть этот чахлый пион попробует своего собственного дерьма!       Цзинь Гуанъяо отшатывается.       — Молодой господин Вэй, только без жертв и рукоприкладства, мы же цивилизованные и интеллигентные люди!       — И чего ты хочешь? Тысячу лет жизни от этих желторотых или от меня?!       — Что вы, что вы! Мне ваше бессмертие даром не нужно! К тому же, у нас внизу… у нас внизу закручивание гаек, сухой закон и война с азартными играми. Да и после сорок восьмого года играть на материи столь тонкие запрещено! Давайте договоримся полюбовно. Что нам делить? Любая ссора рано или поздно заканчивается, а отношения взаимной выгоды остаются. К тому же, — следующий вздох звучит почти непритворно, — молодой господин Вэй, ваши подчиненные ждут вас до сих пор. Уж за тысячу лет могли бы передать весточку!       Теперь Вэй Усяню приходится сохранять спокойствие под прицелом двадцати пар глаз и супруга.       — Хорошо. Твои условия?       — Пожалуйста, прекратите воспринимать меня, как врага народа! Это мешает работать.       Вот что за человек: говорит совершенно правильные вещи, а лицо так и просит кирпича!       — Не раньше, чем закончится эта демагогия.       — Молодой господин Вэй, ну нельзя же вот сразу забыть о своих корнях и национальных традициях. Молодые господа, сильно ли надоел вам ваш ректор?       — До печенок!       — Еле сбежала от козла старого!       — А меня он вообще на столе разложил! А в профсоюзе сказали не клеветать!       — Жиртрест, ты же толстый!       — И что?! Некоторые мужчины любят, когда есть за подержаться!       — Достаточно. Давайте поступим так: этот скромный очень любит оперу. Увы, он слишком занят и много работает. Но если молодые господа сыграют и споют оперу на один сюжет, он сочтет счет оплаченным и не будет иметь претензий.       — Мы согласны! — Ляпают бестолковые дети, а Вэй Усянь не знает, чего хочет больше: восхищаться оборотистостью, ругаться или придушить.       — А что за опера? — Спрашивает самый умный ученик Лань Чжаня.       — «Исповедь персикового цветка». С меня — скандал, с вас — опера. Это хорошая сделка.       Если бы Вэй Усянь мог орать — он орал бы. Так вот чей опус редактировал дражайший свекор!       — А автограф можно, — та самая барышня с козлом лезет в портфель, — у меня старшая сестра вас обожает!       — Правда?       А вот радостное удивление настоящее. Внезапно Вэй Усянь понимает, как Цзинь Гуанъяо до сих пор не хватает вот такого бесхитростного признания своих заслуг.       — Правда. Она без ваших новелл жить не может.       Импровизированная автографсессия занимает еще четверть часа. Лань Чжань наверняка мысленно прикидывает, как будет драконить своих студентов за дурновкусие, ведь на свою беду он читал тот кошмар. Детей будто ветром сдувает, а Цзинь Гуанъяо может и не пережить этой но… этого утра.       — Я пришлю ноты. Молодой господин Вэй, куда вы?       — К католикам за святой водой, — отвечает Лань Чжань с таким видом, будто увидел жабу, — никаких подписей. Никаких договоров.       — Да за что же вы обо мне так плохо думаете! Я человек бедный, но честный, ваших учеников отпустил почти сразу и к взаимной выгоде.       — Ври больше, — пожимает плечами Вэй Усянь, — ни за что не поверю, что тебе нужна всего лишь опера. Значит, настоящую цену ты спросишь с нас.       — Молодой господин Вэй, ваша подозрительность оскорбительна! Вы не вступали со мной в деловые отношения…       Не надо, для отношений у Вэй Усяня есть муж!       — Поэтому я могу лишь просить о помощи и участии. Вы ведь уже поняли, что ранг мой чрезвычайно невысок? Проклятый фаворитизм и дешевый протекционизм одной известной нам особы не оставляют мне возможности высоко подняться. Я всего лишь шестой начальник.       Ах, бедняжка, ах, несчастный, гонимый всеми ежик! Вэй Усянь не верит ни одному его слову.       — Надо сказать, успехи на литературном поприще значительно улучшили мое положение. Сами понимаете, священные войны и бурные страсти превращают человека в послушного слугу и заставляют забыть добродетель сдержанности. Сейчас я пишу новый роман. Не этот дешевый ужас про персиковые цветы, не подумайте! Чего только не сделаешь, находясь в отчаянном положении, когда надо срочно платить долги. Вы даже не представляете, какая дрянь порой пользуется успехом у публики. Вещь будет достойной, обещаю…       — Еще одно слово — и мы играем Баха.       — Не будьте столь жестоки, мои уши не переваривают европейскую гармоническую тональность! Так вот, мне нужна иллюстрация!       — Что?!       — Иллюстрация. Вот представьте: невероятно красивый осажденный город, тибетская монахиня в роли злодейки, и две прекрасные девы эпохи Цин в главных ролях на фоне стимпанка, оркестра в кустах и нежной женской дружбы. Прошу вас, помогите! В аду приличных художников не найдешь, а мое начальство до сих пор облизывается на ваши лотосы и кувшинки, которые висят в музее Моне.       Лань Чжань реагирует первым.       — Бред!       — Второй молодой господин Лань, кому бред, а кому знание рынка и конъюнктуры!       — Шестой начальник, так вам иллюстрацию или кувшинки?       — А можно и то, и другое, отчего бы не совместить приятное с полезным, раз уж молодой господин Вэй это предложил? Этот скромный не отказался бы и от расписанных стен и потолков, но у него нет столько денег. К тому же, ради этого придется свергать коммунистическую партию Китая, а это очень сло…       Нет, Вэй Усянь, лишь бы не слушать все это, честно выполняет условия, рисуя и гуевы лотосы с кувшинками, и иллюстрацию. Все, лишь бы не слушать этот чахлый пион. Который, надо отдать ему должное, даже не заикается о Лань Сичэне, а исправно раздувает ректор-гейт, спасибо соцсетям и камерам на смартфонах. Любо дорого посмотреть, как эта нечисть пашет.       Зато Лань Сичэнь говорит о нем, стоит Вэй Усянь переступить порог.       — Ты зря согласился. Ванцзи все рассказал.       — Может быть, — Вэй Усянь колдует над кофе, — но спокойный сон мне дороже. К тоже, я не оставил подписи.       — Этого мало. Достаточно, что картину писал ты.       Вэй Усянь раздраженно выдыхает.       — Цзэу-цзюнь, я не первую сотню лет на свете живу. Вплетать в вещи защитные чары умею. Что можно наплести про меня? Что я сговорился с Мо Сюаньюем?       — Да хоть бы и это! Ты снова и снова своими руками даёшь своим врагам оружие!       — Брат, — Лань Чжань появляется будто из ниоткуда, — мы справимся.       — Я знаю, просто…       — Плохой день, да?       Лань Сичэнь бессовестно отбирает у него кружку с кофе.       — Лао-цзы сказал: «Будь великодушен и дай оступившемуся второй шанс. Будь безжалостен и не давай третьего». Как буддист я, разумеется, желаю Цзинь Гуанъяо счастья и избавления от страданий. Как государственный служащий и ученик Конфуция я выражаю надежду на то, что Янь-ван оценит его таланты и возьмет его под свое покровительство. Как брат и друг… я боюсь, что при личной встрече снесу Цзинь Гуанъяо голову. Или наоборот, поверю очередной сказке. Плохие люди не меняются. Легковерные дураки — тоже.       Весь этот монолог Лань Сичэнь произносит холодно и жестко, а потом добавляет весёлое:       — Кажется, я знаю, чем буду пугать своего терапевта.       Через полгода Вэй Усяню приходит посылка. Внутри свертка книга, отпечатанная на лучшей меловой бумаге с его иллюстрациями и обложкой. Отправитель поразительно лаконичен: «Четвертый начальник сто двадцатого аварийного участка Диюй, спецподразделения «Шапки и кисточки» выражают самую сердечную признательность мастеру Вэю за участие в одном благородном и безумном деле.       P. S. Прошу вас, помогите мне помириться с эр-гэ. Я очень виноват перед ним. Надеюсь на ваше благородство. Буду ждать ответа».       От злости Вэй Усянь роняет книгу как раз на той странице, где нежные цинские барышни, чем-то похожие на них с Лань Чжанем, упоенно играют в тучку и дождик. Ээээ, простите, вот этого он точно не рисовал!       С решимостью, пугающей его самого, Вэй Усянь признает две вещи.       Первая — дорогой шурин все же прав.       Вторая — Цзинь Гуанъяо по-прежнему обладает способностью влезть в любую задницу без масла и мыла незаметно, со всем возможным удобством и с пользой для себя.       Но в этом деле Вэй Усянь ему не помощник. Надо Ляньфан-цзуню — пусть приходит и говорит сам, и закладывается в равной степени и на возможность отказа, отрубания головы и того, что с ним не будут разговаривать. Лошадь мертва, река обмелела.       Вэй Усянь распечатывает иероглиф «нет» и лишь с третьего раза поджигает бумагу, которая горит крайне неохотно.       «Песня груши и вишни» встает на самую дальнюю полку книжного шкафа, куда даже Лань Цижэнь, когда гостит у них, не заглядывает из брезгливости.       Не станет же этот сноб читать комиксы «Марвел»? Не станет.       Засыпая в объятиях благоверного, Вэй Усянь уверен, что поступает правильно.