Разговоры с пустотой

***

«Ты не успеешь проснуться», — кричали птицы вдали…*

      Лёд под ногами опасно трещит, трескается на кусочки-осколки, и маленькая сестрёнка смотрит на него сквозь пелену слёз. Джек улыбается — он всегда, всегда улыбается, — смеётся, придумав интересную игру, и делает аккуратный шаг вперёд, чувствуя, как внутри раскалывается сердце, когда лёд под тонкими девичьими ногами трескается всё больше. Раз. Два. На три — резкий рывок, четыре — откинуть сестру на его место, в безопасность, и самому оказаться в эпицентре смерти. Пять, и лёд трещит, радостная Эмма поднимает голову, а Джек улыбается ей — и проваливается, по ощущениям, в самую пучину развернувшегося Ада. Шесть.       Семь. Джек отчаянно хочет жить. Руки цепляются за пустоту, пытаясь разгрести ледяную толщу воды, всплыть и вдохнуть, выжить. Ужас охватывает мгновенно заледеневшие до боли конечности, управляет им, а воздуха так катастрофически не хватает. Восемь, и у Джека от недостатка воздуха темнеет перед глазами, Джеку мерещится, что он слышит голос Эммы, зовущий его. Ей страшно, ей опять страшно. Из-за него. Девять, и Джек открывает рот, чтобы ответить, но вдыхает воду, раскаленными углями оседающую в лёгких. Джек закашливается, вдыхает больше воды, больше агонии — и горячо желает закричать. Десять, и грудь раздирает изнутри, в груди горит адский огонь, а Джек захлебывается уже не в воде — в агонии.       Одиннадцать, и бесконечное больно-больно-больно.       Двенадцать, и всё успокаивается. Спокойствие, чистое и неиспорченное. Агония уходит, напоследок ласково коснувшись его век. Засыпай. Перед глазами темнеет окончательно, погружает сознание в спасительную темноту. Джек чувствует, как плывёт куда-то, но словно бы не на дно, а куда-то вперёд, словно к тихой гавани Смерти. Джек видит, как тьму вокруг разрезает тяжёлый белый луч, а потом делает вдох.       Тринадцать, и новообразовавшийся лёд трещит, ломаясь, выпуская заключённого из смертельных оков. Джек не помнит, кто он и где он, как он здесь оказался и вовсе ему не ведомо. Он помнит лишь боль, слепую и безжалостную. Она всё ещё здесь, всё ещё с ним — в лёгких, до завязки забитых водой. Джек поднимает руку вверх, рассматривая её в свете луны. Смертельно белая, немного синюшная, принадлежащая ему. Синие полосы вен тянутся от запястья и выше, словно змеи под тонкой кожей. Джек прячет руку в рукаве заледеневшей толстовки и поднимает глаза к Луне. Четырнадцать — и он узнает своё имя, но больше не может добиться ничего. Джеку страшно и непонятно, Джек не знает, где он и зачем он, но, по крайней мере, он знает, кем является.       Пятнадцать, и нога натыкается на странную изогнутую палку, потемневшую от воды. Шестнадцать, и Джек заливисто хохочет, когда морозные узоры покрывают её, когда дерево жалобно трещит, но не ломается. Семнадцать, и Джек забывает о том, что ему страшно, непонятно и одиноко, даром, что не холодно. Джек взлетает в воздух так, словно ничего не весит, и несётся вперёд — вместе с весёлым северным ветром и озорными снежинками. Он тоже своего рода снежинка. Восемнадцать, и он приземляется на босые ноги, не причиняющие дискомфорта, хохочет, щуря невозможные голубые глаза, и пристаёт к неожиданно терпеливым и безразличным прохожим. Они даже не оборачиваются на него. Так странно. И так весело.       Девятнадцать, и сквозь него проходит ребёнок. Становится холодно, зябко — и Джек потерянно оборачивается к толпе детишек. Сквозь него проходит худощавая женщина, потом — охваченный радостью мужчина. Люди проходят сквозь него, люди смотрят сквозь него, люди не видят его. Джек чувствует страх под рёбрами, холодную панику, мешающие думать, и потерянно садится прямо в сугроб. Снежинка падает ему на нос, не тает, а дерево посоха в руках жалобно скрипит. Джек тоже своего рода снежинка, но люди снежинки видят.       Двадцать, и Джек чувствует себя бесконечно одиноким.       Зная, что никто из людей его не услышит, Джек задирает голову к небу, к безразличной Луне, и кричит во всё горло:       — За что? За что?! Для чего? Почему я… почему меня… — Джек всхлипывает и стирает бусинки слёз с глаз. Они обращаются льдинками на его руке, а Джек сжимает их в руке. Ломает. И бусинки льда ломаются точно также, как сломался он сам.

***

      С ленивой грацией кошки Джек запрыгивает на крышу очередного дома, свешивается головой вниз, рисуя узоры на чужом стекле, потрескивающим от мороза, и наблюдает. Наблюдает за тем, как дети радуются узорам на окне, но не думают о том, кто их рисует. Наблюдает за тем, как брат задирает сестрёнку, а потом успокаивает её, сам чуть ли не плача. Наблюдает за тем, как их родители смеются и шутят про то, что непослушные дети не получат подарок от Санты. Как будто Санта существует, в самом-то деле.       Джек вздыхает и посмеивается над собой, вернувшись на крышу. Дети такие хорошенькие. Посох удобно закидывается на плечо, ощущаясь, словно его часть, отлитая из одного же сплава, что и Джек. Какие глупые мысли. Джек поднимает глаза ко всё такой же бесчувственной луне, но в этот раз он не собирается ни жаловаться, ни злиться, ни молить, как всего пару дней назад. Фрост улыбается. Какой смысл ему кричать на Луну? Может, она сама ничего не знает. Может, она всего лишь кусок камня, вылитого на небе, а шёпот, говорящий ему его имя, Джеку привиделся. Кто знает?       — В конце концов, я, наверное, умер, — весело заключает Джек. Он не знает, как стал Ледяным Джеком, помнит только сильную боль, чей фантом перестал мучать его всего месяц назад. Наверное, он действительно умер. Или нет. Он не помнит, и эта пустота в памяти его напрягает, заставляет чувствовать себя постоянно, не давая и шанса заполнить. — Кажется, Билли называл невидимых людей «привидениями», — передразнивая звонкий мальчишеский голос, смеётся Фрост, усаживаясь на скользкую крышу. — А «привидениями» становятся умершие люди. Значит, я умер, — парень хлопает в ладоши, словно раскрыв какой-то очень важный секрет. — Ну, я определённо невидим, неощущаем и бессмертен, — Джек загибает пальцы, склоняя голову к плечу и задумываясь о чём-то. — Но если есть я, то есть и другие, не могу же я быть таким особенным? Не могу, — заключает Джек, воодушевляясь. Ведь если есть другие такие же, то ему есть, с кем поговорить и повеселиться? Честно говоря, творить проказы одному весьма и весьма скучно. Детишки его не видят, так может хоть такие же призраки, как он сам, захотят с ним поиграть?       Джек не замечает, как тень от кирпичной трубы, столбом тянущейся ввысь, двигается.

***

      — Это нечестно! — Джек дует губы, ложась спиной в снега посреди тёмного леса. Снег приятно мягкий, и почему люди так его не любят? Наверное, им просто не дано понять. — Я ведь просто хотел познакомиться и немного поиграть, а он в меня… палкой…       А Санта, оказывается, существует. Вместе с его списком проказников, в котором, после сегодняшнего дня, Джек красуется на первом месте. И всё только потому, что он попытался подлезть к Пасхальному кролику (надо же, и он существует), а в итоге заморозил энную часть его лабиринтов. Но Джек же не специально! А этот кролик ещё и ударил его своей изогнутой маленькой палочкой. Точнее, она сама его ударила, но бросил же он. Джек еле успел унести ноги перед тем, как получил бы второй раз. Обидно. И больно. Приведения могут испытывать боль?       Ёлки насмешливо шелестят иголками, словно смеются над ним, и Джек дуется ещё больше, а потом тяжело вздыхает и устраивается поудобнее. Свернувшись калачиком на боку, Джек длинно зевает и закрывает глаза. Приведениям тоже нужен отдых.       — Интересно… как там у Санты в… мастерской? — на грани яви и сна, бормочет Джек, подкладывая руку под щёку. — Он меня теперь и на метр… туда не пустит… — и засыпает.       А утром оказывается, что ночью, видимо, шёл сильный снег. Иначе Джек не может объяснить, почему от кончиков ног до шеи его укрыл снежный покров, подозрительно похожий формой на одеяла людей.

***

      Радость от того, что Джек такой не один, быстро улетучивается с осознанием того, что он никому не нужен. У всех остальных — у Санты, у Пасхального кролика, даже у Сурка и Леприкона — есть работа, есть свои важные дела, и какое им дело до беспризорного духа? А Джек, как он есть, беспризорный, куда ни посмотри. И, мало того, что беспризорный, так ещё и странный до жути — ведь, как оказалось, все остальные духи родились из ничего тогда, когда он родился из смерти. Непонятный маленький невидимый дух, ненужный и брошенный. Джек остаётся в полном одиночестве.       Фрост шмыгает носом, задумчиво морщась, и прогоняет подступившие к глазам слёзы. Даже тем, кто его видит, он оказывается ненужным. Его просто избегают.       — Ой, да кому нужны эти духи! — топает ногой Джек, поднимая в воздух снег. — Подумаешь! Воображалы! — руки складываются на груди у насупленного хозяина. — Наверняка, их жизнь такая же унылая, как их рожи. Особенно у этого… кенгуру! Подумаешь лабиринты выморозил, да когда это было уже, а он до сих пор это помнит! — Джеку чудится смех в вершинах ёлок, и он почему-то улыбается. — Вот-вот! Кому они нужны, в самом-то деле? Мне и одному… — Джек запинается и понуро опускает голову. Хорошо, Джек? Разве тебе хорошо?       Одному. В полном одиночестве. Наедине с собой. Мороз и ветер не умеют говорить, не умеет говорить и тёмный хвойный лес, в котором он прочно обосновался, как у себя дома, и единственное, что Джеку остаётся — это говорить в пустоту. Как будто его кто-то слушает. Как будто его кто-то сможет услышать. Духи его избегают, а никто, кроме них, его не видит. Впору впасть в отчаяние, но Джек слишком Джек, чтобы так просто взять и поддаться унынию. Вот уж нет!       — Ничего, — с вызовом бросает Джек, задирая голову к (как всегда) молчаливой Луне. — Мы ещё увидим, кто кого переупрямит! Раз они не хотят обращать на меня внимания, я заставлю их это сделать!       И заливается смехом, чувствуя, как, словно в ответ, шурша смеётся лес.

***

      Возможно, Джек слишком… перестарался. И в итоге чуть не сорвал пасху, заодно едва унеся ноги от разъярённого кролика. Зато теперь на него точно обратили внимание, как на самого проказливого из духов. Джек рассерженно фыркает. Нелепица! Он просто хотел немножечко внимания от этого хмурого кенгуру, а в итоге настроил его против себя. Не так уж и страшно. Зато его лицо было бесценно! Просто умора! Умей Джек рисовать, он бы запечатлел этот момент на века. Оказывается, вечно хмурый кроль имеет неплохую мимику. Кто бы мог подумать?       И всё же отношение к нему, судя по всему, испортилось ещё больше. Он снова умудрился всё испоганить. Как будто не снежный дух, а дух-неудачник.       — Но ведь я не хотел ничего плохого, — Джек тяжело вздыхает. Ему не нужно дышать, при каждом вдохе и выдохе слышно, как в лёгких хлюпает вода, но он продолжает делать это по какой-то старой, въевшейся в кости привычке. — Всё было бы куда лучше, если бы они со мной хотя бы чуть-чуть поговорили. Мне же одиноко, — последнее получается как-то даже слишком тихо и печально. Так не пойдёт. Фрост трясёт головой, прогоняя печали. — А они меня словно не замечают! Это обидно, знаете ли, — бурчит Джек, как будто его могут услышать те, кому эти слова предназначается, и обиженно садится в снег. А потом и ложится. Потому что, ну, почему бы и нет? — О, вон то облако так похоже на кролика! — парень тыкает в какое-то облако на небе. Стоит сказать, что на кролика оно похоже весьма… отдаленно. То есть, вообще не похоже. — А кенгуру на кролика не похож. Вот умора, — Джек прыскает. Облако похоже на кролика больше, чем Пасхальный кролик! Смешно. — А вон то, — дух на минутку задумывается, щурясь. — Точно! На бороду Северянина! — и смеётся. — У него она такая мягкая… а облака тоже мягкие? А может, они съедобные? Я видел облако на палочке, какой-то ребёнок ел его, — о том, что после эта вата благополучно была снесена холодным ветром, который тогда сопровождал присутствие зимнего духа, Джек скромно умолчал. Ну подумаешь, унесло… если это облако, то зачем оно ребёнку? Наверняка невкусное какое-нибудь! Взрослые всегда дают невкусное, Джек видел, Джек знает. Правда, этот ребёнок так расстроился. Может всё-таки оно было вкусным?       Джек крепко задумывается.       И больше тишину не нарушает ничего.

***

      Джек не знает, сколько точно проходит времени, но, по меняющемуся миру вокруг, достаточно много. Может, одна сотня, а может и меньше, и больше — чёрт разберёт. В мире грохочет война, тяжелая и ужасная. Джек не помнит свою жизнь до становления духом, но он не думает, что видел что-то более ужасающее, чем вот это. Люди умирают, умирают дети — везде, куда бы он не прилетел. Везде царит разруха, голод и смерть с редкими проблесками отчаянной надежды и веры. Люди молятся Богу, и, пускай Джек не знает, кто такой Бог, он старается помочь. Старается смягчить зимы, старается сделать более крепким лёд на озере под практически уничтоженным русским городом — Ленинградом, устраивает снежные бури, мешающие вступить в бой, и старается-старается-старается. Джек видит людей, беловолосых, как он сам, поседевших от страха и потрясений. Джек не видит никаких духов, кроме себя, которые бы помогали людям. Словно они исчезли, оглохли, растворились. Только пески Песочного человека мелькают каждую ночь, но это — обычная его работа. Джек не знает, почему это так важно для него, но безразличие духов к смертям его ужасает. Возможно, потому, что он сам умер. Он не помнит, как, но в лёгких всё ещё хлюпает вода, а раз в несколько лет грудь охватывает разрывающая боль — в память о смерти. А духи… другие духи не умирали. Наверное, им всё равно. Или это Джек ненормальный. Наверное, этот ужас, длящийся так долго, что Джек и не считал, оставил на нём отпечаток, как будто он лично прошёл то, что люди называют войной. И повзрослел, на несколько лет вперёд.       — Им всё равно, верно? — тихо спрашивает Джек, с теплотой наблюдая за тем, как после конца войны дети воссоединяются со своими родителями. На дворе — май, и это не его сезон, у него немного кружится голова от жары и самое время возвращаться в горы, чтобы переждать жаркие дни в прохладе, но он продолжает наблюдать. — Они никогда не умирали, им всё равно. Ни Северянину, ни Кенгуру, ни Зубной фее, ни Песочнику. Им всем… плевать, — грубо выплёвывает мальчик, раздраженно поправляя белые волосы. Как много теперь людей с белыми волосами. Может, он всё-таки пережил что-то похожее и тоже побелел из-за ужаса? — Пока люди празднуют Рождество, Пасху, пока дети кладут зубки под подушку и послушно ложатся спать, они и не почешутся. Это неправильно, — брови опускаются в хмуром выражении. Джеку это не свойственно. Обычно. Но за шесть лет, если верить людям, он видел слишком много того, чего не хотел бы видеть никогда.       На самом деле, Джек хотел быть похожим на других духов. Может быть, тогда бы с ним общались, смеялись, шутили. Он был бы не одинок. А теперь, после всего этого, Джек клянется самому себе, смотря, как восстанавливается разрушенное, в том, что он никогда не будет таким, как другие.       Никогда он не будет таким безразличным.

***

      Джек не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он впервые открыл глаза на замерзшем озере, не помня ничего, но ощущая смерть каждой клеточкой тела. Мир меняется слишком стремительно, и Фрост предполагает, что прошло достаточно много времени. Сотня лет? Две? Может пять? Джек не знает, не понимает. Он не помнит прошлую жизнь, если она всё-таки у него была, и это противно тянет в груди пустотой вместо того, что должно быть заполнено. Несмотря на одиночество, тянущееся с ним с начала его жизни (если пробуждение на озере можно считать началом), вереница дней сменяется слишком стремительно. Джек за ней не успевает. Только вчера на месте множества городов были руины, а сегодня — высокие дома, тянущиеся в небо. Джек с интересом изучает новое, но когда ты не можешь спросить, что это, когда не можешь к этому прикоснуться — становится скучно. Джек приносит снег и зиму в разные уголки мира, и нигде он не может избавиться от скуки. С детьми играть весело, но веселье быстро сменяется горечью.       Они его не видят. Не слышат, смотрят сквозь и проходят тоже — сквозь. Каждый такой проход, как будто на месте Джека абсолютная пустота, замораживает в нём то живое, что ещё осталось. Никто не знает Ледяного Джека. Никто его не видит. Никому он не нужен. Хулиган и балагур, приносящий хаос. Пусть и немного повзрослевший от ужасов прошлых лет, но всё ещё ребёнок. Джек думает, что по человеческим меркам он, должно быть, подросток. По-крайней мере, то, что он видит в отражениях льда, — единственного зеркала, что ему доступно — очень на это похоже. Только Джек не подросток. Джек не знает, сколько лет он путешествует по миру, невидимый и неосязаемый, но точно больше восемнадцати. Может быть, Джек был подростком? Джек не знает. Не помнит.       Джек наблюдает за работой других духов. Они называют себя Хранителями, и, наверное, это значит что-то большое и значительное, но Фрост с этого названия только посмеивается. Джек наблюдает за тем, как Санта пытается залезть в очередной дымоход, что с его внушительным «нутром» выглядит достаточно забавно. Джек наблюдает за копошением зубных крох, забирающих зубки у сладко спящих детей. Джек наблюдает за, только задумайтесь, Кенгуру, прячущим яйца и улыбающимся так, что у Фроста саднит в груди — ему достается только раздражение, насмешка и гнев. Джек наблюдает за Песочником, любуется золотыми реками песка и думает, что, наверное, дети, видящие сны от Песочника, действительно счастливы этому. Джек чувствует себя невероятно одиноким после этого.       А иногда он видит чёрный песок вместо золотого. Он не растекается реками в воздухе, проникает в комнаты сквозь щели, словно скрывается, отравляет золотой песок Песочника и дарит детям кошмарные сны. Иногда он видит чёрную высокую тень в углу комнаты — силуэт мужчины, который не спешит предоставлять Джеку возможность рассмотреть себя. Джек смотрит на то, как хнычет от кошмаров ребёнок, и хочет это прекратить, но потом вспоминает его и… больше не хочет. Джек любит детей, однако этот мальчик действительно далек от тех замечательных малышей, с яростным энтузиазмом закапывающихся в снег. Этот мальчик только сегодня утром отобрал у другого мальчика игрушку и вытолкнул его на дорогу, где ребёнка чуть не задавила машина. И задавила бы, если бы Джек вовремя не создал на дороге лёд, который вынес машину в другую сторону. Конечно, водитель пострадал, но не тяжело и не смертельно, а для ребёнка это бы закончилось смертью в любом случае — автомобиль бы не успел остановиться. Никак. А этот противный мальчик даже не обратил на это внимания, убежав в другую сторону. Даже не испугался, не извинился. Только довольно прижимал к себе чужую игрушку, которая чуть не стоила чужой жизни.       Ох, как же громко Джек ругался, впервые порадовавшись тому, что никто его не слышит и не видит. Крепкие словечки Северянина, на чьих монологах Фрост бессовестно грел уши, помогали сбросить липкий страх, который охватил его, когда он подумал о том, что мог не успеть. Правда, на самом деле, эта «разрядка» не понадобилась — страх растворился очень быстро, будто исчез. Может, это особенность духов? Помнится, во время войны (Джек всё ещё вспоминает это с содроганием, хотя со временем его воспоминания о тех годах помутнели) он тоже замечал что-то подобное. В любом случае, Джек был зол на безразличного мальчика, который чуть не убил другого ребёнка, и даже насыпал ему снега за шиворот. Джек знал, что это ничем не поможет, но всё же…       А теперь Джек различает в чёрных жестоких песках фигуры. Два ребёнка, одного из которых сбивает машина. Игрушка в руке первого ребёнка, которая оборачивается монстром, кричащим о плохих мальчиках. Мальчик плачет, не в силах вырваться из цепких лап кошмара, а Джек тихо вздыхает, украдкой бросает взгляд на неподвижную тень в углу и отталкивается от окна, оставляя после себя морозные узоры. Это неправильно, плохо и жестоко, но…       Джек не будет вмешиваться.

***

      И всё-таки однажды Джеку удаётся разглядеть того духа, который всегда стоит в тени. Высокий мужчина с серой кожей и хищным лицом, в чёрных одеждах и с пронзительными глазами, манящими невероятно ярким золотом. Джек смотрит на него украдкой, из-за ствола дерева, словно застенчивая школьница. Вокруг мужчины бегают два песочных коня. Обсидиановые красавцы. Под стать своему хозяину. Джек закусывает губу от такого сравнения и полностью прячется за деревом. Вот почему этот дух появился в его лесу именно тогда, когда Джек вернулся, чтобы немного отдохнуть? Его лес. В конце концов, Джек здесь живет столько, сколько себя помнит. А тут незваные гости. Джеку жутко любопытно, Джеку хочется выйти и познакомиться, но потом Джек вспоминает, кто он и как к нему относятся, и сдувается. Этот дух тоже его не примет. Минимум — проигнорирует, максимум — обольет помоями с головы до ног. Нет. Джек не выйдет. Ему… ему и здесь хорошо.       Джек садится на снег и прислоняется спиной к ели, бездумно крутя в руке посох.       Он подождёт, пока незнакомец не уйдёт, потому что у него нет желания снова быть отвергнутым.

***

      Одиночество с каждым годом всё больше сводит с ума, всё больше боли причиняет, отравляет душу (или то, что от неё осталось). Джек прикрывает глаза, прижимаясь щекой к ледяной черепице чьей-то крыши, но даже сквозь веки видит пронзительный свет Луны. Луна… показалось ли ему тогда, в самом начале, что она говорит с ним? Или не показалось? Джек не знает. Джек запутался.       — Могу ли я действительно сходить с ума? — тихо шепчет дух, не желая повышать голос. Справедливости ради, он мог бы и кричать, орать, раздирая горло, потому что его всё равно никто не услышит. Это уже даже не больно, а, скорее, привычно. — Если Луна действительно дала мне имя, то почему она не сказала, почему… что я должен делать? — Джек тяжело вздыхает, открывая глаза и смотря прямо на полную Луну. Она с ним не говорит. Джек вообще сомневается, что она действительно говорит. — Что я должен сделать, чтобы понять, для чего это всё? Почему никто не может мне ответить? — Джек злится, резко встаёт из положения лёжа, и на город налетает сильный тяжелый ветер. Вместе с ветром уносятся и его слёзы. — Зачем?! Зачем я здесь?! Что такого я сделал, чтобы заслужить… вот это, — горло под конец сдавливает, и Джек накидывает капюшон на голову, сжимает в руке посох и прыгает вниз с крыши. Ветер подхватывает моментально, аккуратно ставя его босыми ногами на землю. На душе плохо. Или на том, что её заменяет? Но боль-то одна.       Сегодня это действительно задело. Больше, чем когда-либо. Когда Джейми и его друзья приняли тот экстремальный прокат на санки за возможность получить монетку от Зубной феи. Когда Джейми и его друзья просто… прошли сквозь него. Его для них нет. Пора с этим смириться, но Джеку всё ещё плохо и больно. Словно изнутри разрывает, что хочется плакать и выть, хочется схорониться под тоннами снега и никогда оттуда не появляться. Джек слышал, что духи, уставшие от жизни, могут впасть в вечный сон, если пожелают того. Возможно, ему стоит поступить так же?       Джек замечает песок, быстро пролетевший почти у самого его носа. Чёрный песок. Тот загадочный дух? Слёзы с глаз словно растворяются, и Джек азартно бросается в погоню. Но теряет. Зато из тени выходит Кролик. Джек кривится. Даже при всём своём одиночестве Джек бы предпочёл остаться один, чем с тем, кто его терпеть не может и кто желает его исчезновения.       Джек перебрасывается с ним взаимными оскорблениями и не сразу замечает, как сзади к нему подкрадываются. А потом — пыльный мешок, болезненное приземление и Хранители перед ним. Замечательно. День становится всё абсурднее и абсурднее. Джек не может сдержать фырканья, но — где-то глубоко внутри — радуется тому, что на него обратили внимание. Впервые за последние годы.       Но куда больше ему нравится то, что он находится на Северном полюсе. В гостях у Северянина. Что это, если не мечта? Кроме того, они даже разговаривают. Почти нормально разговаривают.       Однако абсурд на этом всём не заканчивается, и Санта всплескивает руками вверх, а йети за его спиной поднимают… факелы? Серьёзно? Они его расплавить что ли хотят? Так Джек пусть и Ледяной, но растаять не может. Стоит ли ему их сразу разочаровать в затее избавиться от него подобным способом?       — Отныне ты Хранитель! — торжественно звучит громкий бас Северянина, и Джек думает, что это какая-то шутка. В груди что-то зло обрывается, Фрост отмахивается от Зубных крох, несущих ему какое-то ожерелье из цветов, и кусает щёку изнутри. Что за постановку перед ним разыграли? Они настолько его ненавидят? Джек не выдерживает, его нервы такого пережить уже не могут, и зло бьёт посохом об пол. Паркет идёт льдом, и всё, наконец, замолкает.       — С чего вы взяли, что я хочу быть Хранителем? — Джек растерян и зол, он нервно сжимает посох рукой, слышит, как он жалобно трещит от такого напора, но не может заставить себя разжать пальцы. Нет. Кто знает, что придумали эти Хранители, которых, видимо, он настолько достал, что они решили провернуть такую жестокую и непонятную шутку. Если бы у Джека было сердце, он бы сказал, что оно разбилось от такого.       Северянин смеётся, его смех подхватывают остальные, и Джек неуверенно улыбается. Видимо, он был прав, и это просто шутка. Им надо что-то другое. Наверное, хотят пригрозить уничтожить (если его вообще можно уничтожить), если он опять начнет приносить хаос в их размеренные хранительские жизни. Или ещё что-нибудь. Джек не знает, но Джеку до слёз обидно, что они решили вот так вот пошутить.       Джек слишком долго был одинок, чтобы это не ранило его.       А потом оказывается, что это не шутка, и что его выбрал какой-то Луноликий. Видимо, Луна действительно живая. Джек чувствует облегчение, но вместе с ним поднимается невероятная обида и злость — в который раз за этот день. Все эти года, все эти века его игнорировали. Он, дурак, думал, что сошёл с ума, а Луноликий просто не мог соизволить ответить отчаявшемуся духу. И это приводит Джека практически в ярость, но он продолжает улыбаться Хранителям. Значит, Луноликий создал его, сотни лет не отвечал на его мольбы, а теперь, когда ему понадобилась помощь, решил сделать Хранителем? Джек чувствует себя отвратительно. И отказывается. Лучше одиночество, чем вот это. И даже показанная ему мастерская Санты только отвлекает от ощущения мерзости, расползшегося в душе молодого духа.       Однако отказаться от полета на санях Джек не может. Он даже на время забывает об этой неприятной ситуации и с восхищением смотрит на богато украшенные сани. Он всегда мечтал на них прокатиться! Чёрт возьми, Джек не может не воспользоваться моментом. Тем более, Кролик выглядит таким забавно испуганным… как Джек может отказать себе в этом удовольствии? И мысль о том, что ему не следует помогать Хранителям, выветривается из головы в тот же момент, как сани взлетают. Это такое великолепное ощущение. Джек не хочет, чтобы северный ветер ревновал, однако признается себе, что на санях летать гораздо увлекательнее.       А потом внутри что-то снова обрывается. Потому что Джек не может не узнать чёрный песок, не может не узнать обсидиановых песочных коней. Значит, вот кем был этот таинственный дух. Кромешник. Бугимен. Тот, кем пугают непослушных детей. Джек чувствует волнение от мысли, что сейчас они встретятся лицом к лицу. Не тайком, а вот так. Значит, Кромешник позарился на веру детишек? Что же, Джека это, почему-то, не особо волнует. Ведь это не его проблема. Хранители и их обожаемый Луноликий столько лет не обращали внимания на проблемы Джека, так почему он должен поступить иначе?       Дворец Феи внутри выглядит ещё более впечатляющим, чем снаружи, и Джеку даже жалко, что он повергнулся нападению. Туф выглядит так, будто сейчас заплачет. Возможно, это недалеко от истины. Джек хочет подорваться к ней и успокоить, а потом вспоминает, сколько раз никто не позаботился об его слезах, и одергивает протянутую руку. Джек не мелочный, Джек не думает, что Хранители были обязаны относиться к нему как-то по-особенному, но внутренняя обида сильнее. Неправильная, но, тем не менее, существующая. Джек сжимает в руке древко посоха, услышав чей-то смех. Несложно догадаться, чей.       Джек только усилием воли заставляет рот захлопнуться и делает вид, будто он ну очень воинственно настроен. А сам взглядом прикипает к чужой фигуре, что всегда видел лишь силуэтом, за исключением одного случая. Случайного совпадения. И Джек слушает перепалку Хранителей с Кромешником отрешённо, не смея оторвать взгляда от короля кошмаров. Кажется, тот это замечает, улыбается уголком губ — чтобы в следующее мгновение появиться прямо за спиной. Буквально в сантиметрах от него. И Джеку, развернувшемуся к резко ставшему ближе духу, приходится задрать голову. Золотые глаза Бугимена словно гипнотизируют его, а потом Кромешник усмехается.       — С каких пор ты, Ледяной Джек, водишься с Хранителями? — внимательно всматриваясь в глаза напротив, спрашивает он. И голос у него приятный, завораживающий. Джек снова забывает, как дышать, но ему, собственно, воздух всё равно не нужен. А в груди бьётся радость, что Кромешник в первую же встречу обратил на него своё внимание. И что обращается к нему с едва заметной, но доброй, насмешкой, даже не думая, видимо, относиться к нему с пренебрежением, как все остальные. И что он близко, так близко, и всё равно, что как бы «враг», никакими «врагами» они не являются.       — Ни с кем я не вожусь, — фыркает Джек, потому что, ну, какой из него Хранитель? Уморительно. Кромешник дёргает уголками губ и отходит на несколько шагов назад.       — Ну, тогда я тебя не замечаю, — глаза Джека расширяются, когда Бугимен незаинтересованно отворачивается в сторону Хранителей. — Ты же уже привык к этому.       Если что-то действительно могло уничтожить Джека, то это было оно.

***

      Джек соглашается помочь Фее по двум причинам, одну из которых он озвучивает, как самую приемлемую. Во-первых, он хочет вернуть свои воспоминания, которые наконец-то залатают ту сосущую пустоту внутри. Ведь он действительно когда-то был человеком. У него, наверное, были семья и друзья. В душе немного колит от обиды на Фею, ведь она наверняка знала, что ему надо было узнать о своём прошлом. И ни разу не предложила свою помощь. А могла.       Во-вторых, Джек эгоистично хочет обратить внимание Кромешника на себя. Плевал он на веру, на самом деле, почему он должен переживать из-за того, что в Хранителей перестанут верить? В Джека никогда не верили. Возможно, после этого они почувствуют на своей шкуре, какого это, когда сквозь тебя проходят люди. Джек вовсе не злой, но обида всё ещё клокочет в нём. Потому что это всё просто нечестно по отношению к нему.       Джек чувствует подавленность из-за того, что Кромешник просто… счёл его мелкой мошкой, не достойной внимания. А ведь смотрел, так внимательно вглядывался, и Джек на секунду подумал, что ради него он готов хоть сам у детей веру с корнем выдрать. Потому что Кромешник обратил на него внимание. На мгновение, до тех пор, пока не понял, что Джек — не новый Хранитель, но обратил. Не потому, что ему нужна была его помощь. Не потому, что ему хотелось его прибить. А просто потому что.       — Решено! — загорается Джек, стукая кулаком по столу и тут же осматриваясь по сторонам. Не хватало ещё, чтобы Хранители сочли его сумасшедшим. И так считают смутьяном. — Если он не хочет обращать на меня внимания, то я сделаю так, что он захочет! Вот!       Вот что с духами делает одиночество, оказывается.

***

      И Кромешнику действительно приходится обратить на него внимание, а Джек понимает, почему он так нужен Хранителям. Потому что он сильный. Потому что он не связан с детьми, а значит ослабить его сложно. Конечно, напрямую ему никто не говорит подобного, но Джек просто знает. Кромешник смотрит на него с уважением в периоды их мелких столкновений, и Джеку это греет сердце. Действительно греет. А они, вроде как, враги. Или что-то вроде того. В любом случае, Джек рад их коротким сражениям, сводящимся в ничью. Джек уверен, что Кромешник может победить его, но тот почему-то этого не делает. Не видит в нём опасности? Или не хочет навредить? Джек надеется на второе.       Самое важное происходит через неделю после их первой встречи. Джек гонится за конями Кромешника, чувствуя закипающую в крови радость. И чувствует небольшой стыд за то, что взял и заморозил чужой песок. Они, вроде как, враги, и это нормально. Но всё же. Джек как раз уныло тыкает в замерзший песок палкой, думая, что Кромешник, наверное, расстроится, когда из-за его спины доносится насмешливое: «Джек».       Фрост резко разворачивается и пускает лёд в сторону Кромешника на чистых рефлексах, а потом опять чувствует стыд за это, закрывая лицо руками. Ну вот. Они враги, а Джек чувствует вину за то, что напал. Но они враги для Хранителей и… для Кромешника? Кромешник никогда не говорил, что они враги. И, если подумать, не показывал. И, если подумать ещё усерднее, все стычки начинал сам Джек. Ну вот. Может ли ему быть более стыдно, чем сейчас? Но ведь Джек просто хотел, чтобы Кромешник обратил на него внимание. Просто… и не спросил, хочет ли Кромешник обращать на него это самое внимание. Как ребёнок.       Ответного нападения так и не происходит. Джек осторожно раздвигает пальцы, смотря на спокойного Кромешника напротив сквозь них. Тот смотрит в небо, улыбаясь чему-то, а потом смотрит прямо на него. Прямо в его едва показавшиеся из-за пальцев глаза.       — Знаешь, в этот раз на небе нет облаков в виде кролика или бороды Северянина, но вон то, — палец Кромешника устремляется вверх. — Очень похоже на лошадь.       Джек от удивления убирает руки от лица. Потому что никто не знает про то, что, рассматривая облака, он однажды нашёл облака, похожие на кролика и на бороду Санты. Никто не должен знать. Неужели?..       — Но… как ты?.. — беспомощно лопочет Джек, смотря на усмехающегося Кромешника широко распахнутыми глазами. Тот только насмешливо фыркает и подходит ближе. Почти вплотную. Если бы Джек умел краснеть, он бы сделал это.       — Обожаю на досуге слушать одного ледяного духа, — дразнится Кромешник, а потом резко становится серьёзным и протягивает руку к лицу Джека, тут же её одергивая. — Я слышал всё, на самом деле. Не хочу тебе врать в этом.       — Абсолютно всё? — глупо переспрашивает Фрост.       — Абсолютно всё, — кивает Кромешник и улыбается уголками губ. — Твои рассуждения о том, приведение ты или всё же нет, были первыми из тех, которые я слышал. Мне не стыдно за подслушивание, — как-то грубовато обрывает Бугимен, и Джек таращится на него. Ему что, стыдно?! Быть не может!       А потом изнутри поднимается волна тепла. Значит, все эти года Джек был не так уж и одинок. Его кто-то слышал. И слушал. И запомнил. Это так странно. Зачем Кромешнику вообще нужно было это выслушивать? Разве так интересны его глупые рассуждения? Джек рад, что не краснеет, определённо рад. Хранители как-то выветриваются из головы, особенно, когда Кромешник протягивает ему золотой тубус. Его зубки. Его воспоминания.       — Зови меня Питч, — усмехается дух.       Джек погружается в воспоминания под внимательным взглядом золотых глаз.

***

      — Так почему ты следил за мной? — игриво спрашивает Джек, когда воспоминания и впечатления от них заканчиваются. Пустота внутри заполняется, и Фрост чувствует себя счастливее, чем когда-либо. Питч кривится, смотря на его жизнерадостную улыбку.       Питч думает минуту, а потом тяжело вздыхает, произносит что-то вроде: «Ты совсем рехнулся на старости лет» и всё-таки кладёт руки на лицо Джека. Чтобы поцеловать его в лоб. А потом — в уголок губ. И отстраняется с самым невозмутимым видом.       — Надеюсь, это достаточный ответ? — Питч отворачивается. Джек, радостно скалясь, обнимает его со спины, чувствуя, что теперь он не одинок. Ему не нужно идти на поклон к Хранителям, чтобы узнать о прошлом и не загнуться от одиночества. И дух, который его заинтересовал, который ему понравился и чье внимание Джек так захотел заполучить, теперь… можно ли его назвать своим? Зажмурившись, Джек прижимается лбом к чужим лопатком.       — Вполне.