вопрос времени

      Билли, к собственному сожалению, прекрасно все помнил: как его обезоружили, как ему заломали руки за спину и как буквально впихнули в лапищи этому монстру Вескеру, которого искренне забавлял такой заковыристый поворот событий. Коэн сразу проникся антипатией к Альберту, сразу захотел содрать с него кожу и всадить в изящное тело несколько грамм свинца. Черт возьми, сколько бы сам Билли этого не отрицал, Альберт так и манил к себе, каждое его движение было отточено и грациозно, он напоминал ограненный алмаз — бриллиант — знающий себе цену, никому не подвластный, но способный любого подчинить своей воле. Коэна это раздражало, и с каждой секундой желание плюнуть в самодовольное лицо капитана лишь нарастало — шло оно откуда-то из недр сознания, всего человеческого существа и реализовывалось в редких оскалах в сторону Вескера. Сука такая. Ехидный ублюдок, светится, как телевизионная звезда, как восходящее солнце — обжигающее не лучами, а взглядом, красным, как раскаленное железо, как магма, пожирающая своим жаром все, что встретится на пути — а зрачки сужены, и, вот чертовщина, это еще больше нагнетает; голова сама по себе вжималась в плечи, тело подрагивало. Какой же ты конченый, Вескер.       Когда Альберт выпроводил всех полицейских из своего кабинета и тем самым избавился от лишних глаз, он встал напротив своего пленника, пробегая по нему оценивающим взором. Одежда — грязная и рваная, что неудивительно: в течение трех дней Билли содержали не в лучших условиях. Полицейские, хоть и именуют себя блюстителями закона, иногда вытворяют такое ублюдство, на которое ни один самый отъявленный маргинал не пойдет. Кожа была покрыта царапинами, а в некоторых местах разодрана до мяса — последствия избиений и падений из-за элементарной нехватки сил: он не ел, не пил; мучался, пытаясь держаться ровно и не засыпать на ходу. Коэн походил на враждебного дикаря, которого Альберту отныне приходилось усмирять и стать его проводником в цивилизованный мир.       — Теперь ты в моей власти, — Вескер наигранно улыбнулся и ни с того ни с сего размашисто ударил Коэна по лицу. Пиздец как больно. В ушах Билли зазвенело, а во рту образовался уже до жути знакомый, неприятный привкус крови. Он вскинул голову и попытался пронзить Альберта взглядом, полным презрения. Это вызвало у Вескера лишь смех: протяжный, гулкий… леденящий кровь. Билли для него был кем-то вроде личного клоуна наподобие королевских шутов в девятнадцатом веке. Годы идут, а нравы не меняются, разве что теперь такие циркачи тщательно скрывались среди самых обычных толп людей, в то время как их наниматели никому не рассказывали о том, что у них в подчинении есть самый настоящий шут — только соответствующего одеяния не хватает. Два сапога пара.       — Лучше тебе не пытаться спорить со мной, Билли Коэн. Чем быстрее мы поладим, тем лучше будет для тебя… — Вескер обнажил ряд острых белых зубов; вышла страшноватая улыбочка. Билли чуть не вывернуло. Ну и мразь. Хитрейшая, проницательная мразь. — Ты ведь уже знаешь о том, что я вызвался стать твоим куратором?       — Чего блядь?! — Коэн дернулся; запястья, закованные в наручники, заныли от резких движений; на загрубевшей коже зарозовели мозоли. — Какого хрена?       — Будешь дерзить — снова отхватишь, — Альберт пожал плечами, всем своим видом показывая, насколько он равнодушен к происходящему, но где-то внутри него заливисто хохотал извращенный демон, довольный тем, что теперь в руках у Вескера находилась настоящая живая душа, которой он может управлять, как ему вздумается. — Хотя… если ты мазохист, то всяческие просьбы, очевидно, пропустишь мимо ушей. — Альберт сделал пару шагов вперед, коршуном нависая над скалящимся Билли: зубы его были окровавлены, из уголка рта текла красная струйка, на щеке начинал проявляться синяк. Такой никчемный — и именно по следу этого побитого ничтожества несколько месяцев бесцельно бродили несколько профессионально обученных полицейских отрядов. Вескер запустил ладонь в сальные волосы Коэна, сильно сжал их и сделал резкий рывок вверх; это заставило Билли подскочить, зажмурить глаза от боли и выпалить несколько нелестных слов в адрес мучителя. Альберт, не обращая внимания на реакцию своего подопечного, продолжал экспериментировать с жирными прядями; пленнику казалось, будто в один момент Вескер вновь обозлится и на этот раз оставит его без волос, вырвав их с корнем.       — Я думаю, что нам следует поладить… — проурчал Альберт, убирая руку за спину. Вид у него был польщенный — своим же превосходством над этим неотесанным болваном Коэном. Билли онемел. Что этот подонок только что сказал?..       — Пожалуй, так будет лучше, — он хладнокровно дернул плечом. Неужели с самого начала у них все пойдет как по маслу? Но Альберт не похож на затравленную жертву, на убитого горем последнего кретина — будто ему от такого странного союза будет лишь выгода, банкнота в копилку злодеяний, прикрытых под добродетель. Но о каком добре, о каких благах могла идти речь, когда прямо перед ним сидел голодный, одетый в изодранные лохмотья, избитый до полусмерти — человек, такой же, как и он сам? Возможно, всю эту ситуацию можно было бы назвать волей случая и приписать к элементарному наличию или отсутствию везения — или к причастию к определенной ступени в социальной иерархии, если бы не одна загвоздка: Альберт находился в экстазе, когда наблюдал за тем, как Билли пресмыкается, как шипит от боли, как пытается не разреветься и не завыть от бессилия. Предполагаемый убийца походил на побитую, преданную собственноличным хозяином собаку, а Вескер готов был в любую секунду довести начатое дело до конца, выстрелить Коэну в голову — но как же, блять, хотелось, чтобы этот гаденыш еще немного помучался, помолился мысленно всем известным человечеству богам и смотрел бы на него взглядом, полным немой мольбы, выраженной, вопреки логике, в кратких придирчивых фразочках; мат на мате — сплошная нецензурщина, но Вескер лишь посмеивался. Ему нравилось. Определенно нравилось — черт возьми, вся эта грязная чушь про то, что он — уебище, жалкая подлая крыса — так завораживала, так возбуждала; в животе порхали бабочки, Альберт с упоением слушал, как Коэн его поносит. Он внимал речам о собственных грешках, как серенаде — все время до этого момента. А теперь он пытался довольствоваться бредятиной: несусветной бредятиной, от которой тянуло блевать и тотчас же забрать слова обратно — перемирие... И зачем же теперь этот Билли нужен Вескеру? Поиздеваться? Что ж, вполне сгодится. Правда, худоват стал — больше теперь на палку с ребрами выпирающими похож. Ну ничего, Альберт что-нибудь придумает. Коэн еще попляшет, что уж там, танцевальную программу устроит — может даже стриптиз или еще что получше. Вескеру было лень составлять план. Он решил действовать, как того потребует ситуация.

***

      Альберт сидел напротив Билли. А тот, еще час назад похожий на униженного попрошайку с улицы, теперь сидел в новеньких футболке и штанах — любезности Вескера. Не хотел он тащить с собой в кафе обглодыша — да, именно в кафе, а не к эшафоту: раз в год и палка стреляет, раз в год и Альберт откармливает своих погрешивших подопечных. Вот сучий случай, точно! — они же подружиться хотели, и пусть это было предложением самого капитана, он постоянно про него забывал и намеревался в любой момент ударить Коэна, избить его до полусмерти, унизить, почувствовать его боль, породниться с его мучениями…       Вескер облизнулся и сглотнул слюну, в больших количествах скопившуюся во рту. Он представлял, как переломает косточки Билли, сотрет их в порошок; как выцарапает ему куски плоти, как надругается над бездыханным, остывающим туловищем — и от таких ебанутых мыслей член вставал колом; зрачки расширялись, руки начинали подрагивать мелко-мелко, будто уже ухватились за рукоять оружия, изрезавшего бедственные спину, живот и шею — точнее, то, что от них осталось. Ну и пиздец. И как теперь выбросить из голову эту поеботину — вдруг кто-то из посетителей умеет читать мысли? Тогда это финиш. Для кого-то Альберт станет потерявшим рассудок фетишистом — а если для широких слоев населения? Похуй. Так похуй. Для него существует лишь он сам и Билли. Пизданутый Билли Коэн.       — Как ты докатился до такой жизни, дружок? — в руке Альберта — нет, все же не нож — самая обычная вилка; быстрым, резким движением разрезает напополам дешманский кусок торта. Ну и приторная параша. Редкостная гадость, не стоящая даже своих денег. Аппетит испорчен.       Билли хотел выпалить множество отборной дряни, но тут же передумал, почувствовав, как Вескер прожигает его пристальным взглядом алых глаз — даже сквозь солнцезащитные очки они действуют, как два мощнейших лазера. Коэн откинулся на спинку стула и отвел взгляд — он не мог выдержать этого издевательства.       — Не твое дело, — только и бросил он.       Ошибка. Роковая ошибка.       Билли ебнулся на всю голову.       Эта фраза действовала на Альберта сильнее любой другой словесной виагры — лучше любой матерной тирады и любых проклятий в его адрес. Полная свобода действий. Это ли не преимущество?

***

      Длинные, аристократически восхительные — и до невообразимости ледяные, будто опущенные до этого в талую ледниковую воду — пальцы беспрепятственно сжались на все еще красном после заточения в наручниках запястье провинившегося. Блять, опять. Билли запаниковал; он задышал быстро и шумно — а Альберт приблизил к его лицу свое (ему было так плевать на посетителей) и слушал беспокойное перебивчивое дыхание, подставлял свои губы в те редкие моменты, когда сердце Коэна начинало биться особенно часто. Он не целовал — лишь издевался таким странным образом. Страх Билли сменялся отвращением, и за этой переменой Вескер наблюдал с улыбкой. Вот оно — то, чего он и добивался.       Рывок вперед — Билли на ногах; они все еще отказывались сгибаться, колени ныли — невыносимая, адская боль, будто сам Сатана вызвал его на дуэль и, найдя слабое место, как-то изнутри принялся колошматить его, превращать кости и ткани в омлет из обрубков — с такой легкостью, будто не человека истязал, а тончайшую бумагу рвал на мельчайшие кусочки.       Пара минут — и они уже не в кафе, где подают уебищные торты, а в месте куда более стремном — в каких-то задроченных апартаментах. Неужели этот белобрысый хуебес не мог выбрать место получше? Голова варила дерьмово; Билли чуть было не пизданулся, когда Вескер перевалил его онемевшее тело за порог и запер за собой дверь. Духота. Воздух сперт; можно уловить частички парфюма, алкоголя и гари. Коэн уперся рукой в стену; по лбу струился пот, ладонь тоже взмокла и постоянно соскальзывала вниз — из-за этого Билли терял равновесие и постоянно заваливался набок. Краем глаза он видел, как двоящийся силуэт Вескера неспеша ходит по логову типичного сорокалетнего девственника; с трудом сконцентрировавшись, услышал, как полицейский хохочет — с сумасшественным упоением. Психически здоровые люди так не смеются.       — Открой… окно… — хрипя, попросил Билли; как же ему, бедолаге, хуево — кажется, в любую секунду вырубится и издохнет. Но в ответ на просьбу — все тот же гомерический смех; вновь он ощутил на себе тонкие, паучьи пальцы — на этот раз они обвили подбородок, сжали нижнюю челюсть. Еще несколько секунд — и Коэн оказался брошен на диван. Брошен легко, будто он и не весил ничего — не человек, блядская пушинка. А Вескер все ржал. Ахуеть, в самом деле ржака! Как заебал. Голову бы ему, любителю прикольчиков, насквозь пробить — как жаль, что невозможно, а если бы и было возможно, то никак не помогло бы.       — Заткнись! — теперь в руке у Вескера находился нож. Самый настоящий. Мечта осуществилась. Но он больше не смеялся. Он наблюдал за Билли, за его поведением. Что-то странное было в действиях Коэна — он вел себя как крот слепошарый, вытащенный из-под земли на поверхность.       У Альберта снесло башню (жаль, не в прямом смысле) — он сел Коэну на колени. Пиздецки тяжело; Билли громко втянул носом воздух и зашипел. Какой же Вескер ахуевший. И вместе с тем ахуенным. Такое животрепещущее сочетание — глаза на лоб лезут, лишь бы, блять, не видеть этого. Не видеть и забыть. Но мозг, сука такая извилистая, устроен чересчур странно: нам тяжело выбросить из памяти именно те вещи, от которых желаем избавиться — почему-то мы постоянно возвращаемся к ним в мыслях, и это еще ущербнее — в разы куда более уебанско, чем торт в той кафешке.       Футболка с Билли оказалась снята мгновенно; взору Вескера открылась узкая, исхудавшая грудь. Альберт сначала провел по ней ладонью — гладкая, твердая, но такая тощая… Касание — чересчур нежное, и Коэн сразу понял, что дальше будет только хуже: будто в подтверждение его мыслям, в ту же секунду он почувствовал, как припизднутый белобрысый черт распарывает ножом его правую грудь! Боль — невыносимая; и сразу же Вескер присасывается губами к открывшемуся ранению — языком орудует осторожно и быстро, будто делал это уже миллионы раз; рана осушается, в горло поступает необходимая, желанная доза человеческой крови. Орудие Альберт все это время держал у шеи Коэна — чтобы не рыпался. А тот принял это за комплимент: даже когда он чувствовал себя наихуевейшим образом, Вескер видел в нем достойного соперника, способного дать отпор. Похвально.       Еще несколько надрезов — по всей груди. Билли трясется, кричит, раздирая стенки горла, пытается скинуть Альберта с себя, но от этого кровь еще быстрее заполняет собой раны, пачкает бежевый диван. Отвратительно. Просто мерзость.       Вескер заглушил крик поцелуем. Хотя нет, он не целовал: вылизывал окровавленным языком щеки, зубы, язык — все, до чего мог дотянуться; метился в глотку, желал вытрахать ее, вылизать подчистую. Как же все это отвратно. Коэна все еще била крупная дрожь; он понимал, что Альберт сейчас не в себе и способен на все, что угодно. Вескер будто читал его мысли и творил какую-то хуйню: вгрызался в распухшие губы, проливая еще больше крови, сразу же слизывал ее и сглатывал, вновь возвращаясь к ебучей глотке. Блаженство. Ебанутая околоромантика.       Ремень на штанах Билли был застегнут нетуго, Альберт с легкостью щелкнул им и приспустил одежду. Теперь и бедра Коэна были открыты. Незащищены… Нож уже наготове.       Коэн угарал, как угашенный.       И за это получил сильный удар кулаком по щеке — подарочек, достойный такого ебливого мудака — по тому же самому месту, которое уже переживало несколько впечатываний костяшек Вескера. Синяк становился еще больше, глаз заплыл и потому практически ослеп. Пиздец какой-то.       А лезвие тем временем скользило по бедру — свободная рука придерживала изуродованную до неузнаваемости ногу: и живого места не осталось. Альберт нарочито медленно провел пальцами по активно кровоточащим порезам; набрав нужное количество багряной жидкости, он слизал ее, наслаждаясь в полной мере тошнотворным солоноватым вкусом.       Вескер переместился в куда более удобное положение: пристроившись между ног Билли, он перехватил нож другой рукой, а свободной — рабочей — расстегнул ширинку на собственных брюках. Ну че, погнали нахуй.       Альберту не нужна смазка — слишком большое удовольствие для Билли. Анус жертвы слишком сухой, но Вескеру похуй, настолько похуй, что вход во всю длину казался не обоюдной пыткой, а закидонистой местью — местью за дерзость: при аресте, в кабинете, в кафе… Коэну, кажется, тоже наплевать. Он никак не реагировал на то, что Альберт его ебал: простецки, грубовато, на каком-то старейшем заблеванном диване. Вескер вдалбливал подопечного в жесткую спинку; а Билли и сам насаживался на его член, сам делал слабые рывки, будто для него секс с Альбертом — не наказание, а поощрение.       Сдавленный крик.       Нож снова в деле.       Второе бедро, все та же грудь, руки — ареал его действия.       Билли пропустил момент, когда Альберт кончил; но почувствовал, как изнутри его заполняет горячая упругая струя. Он уже утратил чувствительность ко всему, кроме режущей кромки искренне невзлюбившегося вескеровского ножика.       Тело Коэна ломило. Каждое движение заново открывало раны, вместе с кровью выходили жизненные силы; совсем слабо Билли ухватился за занесенное для очередного удара запястье Альберта и с мольбой взглянул ему в глаза. Кажется, он увидел сострадание на лице Вескера — приятная неожиданность, последняя надежда.       И она оправдалась: Альберт взвалил пострадавшего себе на плечи и перенес его в ванную, где тщательно промыл и обработал его ранения. В тот момент он был сам на себя не похож: спокойный, сосредоточенный — не ржущий без повода и не взвинченный. Наверное, Вескер в самом деле умел быть милым, но являть этого никому не хотел.       Билли улыбнулся — смущенно, но в улыбке его Альберт уловил издевательские нотки, будто Коэну было смешно от того, что сам капитан Вескер стоит перед ним на коленях и обрабатывает ему бедро.       — Я это делаю для того, чтобы ты не сдох от заражения, придурок, — угрожающе шикнув, бросил он и перебинтовал все изрезанные места. Затем швырнул одежду Коэну в руки, позволяя ему снова одеться.       Вроде порядок.       Альберт помог Билли выйти из ванной комнаты и усадил на стул в гостиной. Сам капитан сел напротив и что-то плеснул себе в бокал. Залпом осушил его.       — Че пялишься? — спросил он у усмехающегося Билли — странно, как он мог и дальше продолжать так рисковать собственной шкурой. — Я ненавижу тебя. Если бы не приказ сверху, ты бы уже давно сдох.       — В чем дело? — уже предвкушая удар, Коэн едва успел заблокировать его. К счастью, Альберт приложил не всю силу. Вновь испепеляющий взгляд на лице Билли — и на отъебись произнесенная фраза:       — Для того, чтобы существовать, нужно кого-то ненавидеть.       — Дерьмовая цитата.       Зря.       Альберту не составило труда заломать Коэну руки и вжать его грудью в шаткий стол, готовый развалиться в любой момент. Порезы опять заныли, бинты вместе с тканью футболки окрасились в темно-красный цвет.       — Совсем скоро ты подчинишься мне, Билли Коэн, — наклонившись, прошептал Вескер. — Это лишь вопрос времени…