Доверие

Вэй Ин смотрит на календарь над письменным столом и вздыхает. По ряду причин вместо стандартного уродливого листка с собачками или цветами у него висит жутковатая таблица, исчерканная фазами лунами и положением звезд. Одна из дат жирно обведена красным. Полнолуние. Завтра. Когда твой приемный брат раз в месяц превращается в огромную мохнатую зверюгу, невольно начинаешь немного иначе смотреть на вещи. Укладывая в сумку крепкую веревку моток за мотком, Вэй Ин благодарит Фенрира, Хирсина и всю их пушистую братию за то, что Янли не унаследовала гены оборотней. Такую травму его психика точно не пережила бы. Сам он, удачно не отращивающий клыки каждое полнолуние, остается в таких ситуациях за главного. А-Чену с его манией контроля это, разумеется, не нравится, но, обросший мехом и привязанный в подвале, он мало на что может пожаловаться, а утром брат настолько разбитый и несчастный, что вызывает только жалость и желание укрыть одеялом. Если не смотреть на изодранные в пыль веревки и царапины на каменном полу. Хлопает дверь, и в проеме появляется хмурый Цзян Чен. Он все еще в офисном костюме, но ворот рубашки истрепан, галстук перекинут через шею и нещадно измят. Видно, у какого-то таксиста сегодня был неудачный день – оборотень не сядет за руль в таком состоянии. Брат скидывает пиджак прямо на пол и, на ходу расстегивая пуговицы рубашки, подходит к лежащей на столе сумке. В преддверии полнолуния оборотни обычно более агрессивны – и так не особо дружелюбный А-Чен вовсе предпочитает общаться тычками и отдельными рычащими звуками. Сейчас он заглядывает в сумку, якобы незаметно притираясь к плечу, чтобы почувствовать стаю после холодного грязного города. Вэй Ин, проводящий с ним каждое полнолуние с двенадцати лет, давит смешок и пошире распахивает сумку. Ее содержимое тоже не сильно поменялось за эти годы - только веревки стали длиннее и крепче. Сейчас это ярко-красные не то корабельные, не то альпинистские канаты, которые откуда-то притащил А-Чен, порвав очередной комплект. Он тогда чуть не поседел, увидев в окошко, как веревка в палец толщиной разлетается на куски. Благо, намотано ее было с запасом, так что в тот раз все обошлось. Забавнее было, когда он притащил набор из секс-шопа, который красный как рак Цзян Чен вышвырнул в окно. Наручники и прочее потом пришлось собирать и с извинениями возвращать Не Хуайсану, но выражение лица брата того стоило. Он перебирает витки руками и, чувствуя недовольное сопение за спиной, не выдерживает - вот ведь упрямец, никогда не попросит по-человечески - и притягивает оборотня к себе, обнимая за плечи. Ему шумно дышат в шею, спина под ладонями постепенно расслабляется, и брат устало выдыхает. - Ненавижу это. Чужой горячий лоб тыкается в изгиб плеча. Цзян Чен забавно трется носом о ткань, как щенок. - Понимаю. Чужое бормотание напоминает скулеж. Вэй Ин пытается отстраниться, но оборотень обхватывает его поперек груди, не больно, но ощутимо сдавливая. - Не понимаешь. Он легонько похлопывает брата по плечу и возвращает руки на место. Взрослый хмурый бизнесмен ведет себя хуже трехлетнего племянника – смех да и только. Вспоминая умильные насупленные бровки маленького А-Лина, Вэй Ин не удерживается и треплет А-Чена по щеке. Тот отвечает слабым рычанием, слишком поглощенный чувством единения со стаей, чтобы вредничать – от низкого звука в груди щекотно. - Не понимаю. Ты большой злой волк, а ночь пролетит быстро. Поехали, скоро совсем стемнеет. Цзян Чен неохотно выпрямляется, потершись напоследок щекой о плечо, и уходит в комнату переодеваться. Завтра ему будет стыдно за эту тактильность: так происходит каждый месяц, хотя Вэй Ин клянется, что хуже, чем когда в десять лет ему облизали ухо, чтобы соседские дети не утащили гулять, быть не может. Обычно они вместе смеются над этой историей и взаимное смущение постепенно ослабевает. Когда он выходит во двор, А-Чен уже сидит в машине и нетерпеливо стучит по приборной панели. За городом на дорогах пусто, но лучше не гнать, чтобы не нервировать оборотня еще больше – внутренний волк и без того заставляет его настороженно зыркать по сторонам и цепляться за кресло. Очевиднее были бы только беспокойный хвост и прижатые к голове уши. Гаденькое хихиканье от такой картины прерывает горячая ладонь, сжимающая его колено. Цзян Чен выглядит так, будто сейчас свернется в клубок прямо на сидении и завоет: взгляд прикован к дороге, вторая рука с проступившими когтями раздирает ткань старых джинсов. Трудно представить, чего ему стоит не вцепиться до крови в чужую ногу, но навредить якорю для любого оборотня мучительно, так что Вэй Ин похлопывает по напряженным пальцам и пытается разрядить обстановку. - Ну-ну, не так быстро, Джейкоб. Сначала покатай Беллу на байке и сними футболку. А-Чен рычит сквозь зубы и переплетает их пальцы, стараясь не повредить хрупкие человеческие кости. Пока волк не одержал верх, сила и облик еще поддаются контролю, но луна почти взошла, так что продлится это недолго. Впереди показывается небольшой домик, и его руку неохотно отпускают. Летняя усадьба Цзяней когда-то занимала все окрестности, но после пожара лет 50 назад от нее остались только охотничья хижина и два гектара леса вокруг, но по иронии именно они пригодились наследникам Цзян Фэнменя больше всего. На его вкус называть вполне приличный двухэтажный дом «хижиной» не совсем справедливо, но у богатых свои причуды. Цзян Чен вылавливает ключи из зазора в косяке и, распахнув дверь, сдергивает куртку и футболку. Кроссовки и вовсе остались в машине – уставший от тесноты города зверь чует свободу, лес вокруг и близкий зов луны. Брат встряхивается, потягивается красиво, не скрывая больше животной плавности движений – он видит это каждый месяц, но привыкнуть к такому сложновато. Дело не только в привлекательности – смотреть на то, как обычно зажатый и неподатливый глава Цзян отпускает себя и чуть подрагивает в упоении, слишком приятно, слишком сладко. Участвовать Вэй Ин не рискует – не та выносливость, а игрища оборотней в полнолуние достаточно жестоки. Их еще подростками однажды отослали на забег по заповеднику, и Цзян Чену вместо того, чтобы носиться с другими щенками, подставив шерстку лунному свету, - или чем они там обычно занимаются - пришлось отбивать его у чересчур разыгравшегося молодняка. Во снах он до сих пор иногда летит через ночной лес, спотыкаясь о кочки и корни. Ветки, иголки и прочий мусор царапают лицо и руки, пульс колотится в ушах, от слез дорогу не разглядеть - и зацепившись за очередную корягу, он валится в палую листву. Вокруг шуршат ветки, волки молодые, но следуют инстинкту и замыкают добычу в кольцо. Вряд ли ему бы сильно навредили, но полная луна дурманит голову, особенно молодняку. Цзян Чен тогда влетел прямо в толпу волчат и зарычал так, что половина чуть не обратилась на месте. Вэй Ина еще долго виновато облизывали и тягали за рукава и штанины, прося не обижаться и поиграть с ними уже на равных. Отказать пушистым детям было бы невозможно, если бы в ушах не звенели шум погони и стук собственного сердца. Не выдержав, брат затащил его в какую-то берлогу, свернулся вокруг пушистой волчьей тушей и рычал на любого, кто подходил слишком близко. Когда родителям на руки выдали сцепившихся в комок исцарапанного истерически смеющегося Вэй Ина и недовольного полуобратившегося А-Чена, было решено, что полнолуния наследник Цзян будет проводить в хижине. Ну и его стихийно образовавшийся якорь, разумеется. Позже, наблюдая за братом, он понял, что не так уж и стихийно. Они не были связаны красной нитью, в 8 лет за ними не пришли магараджи на слонах из-за одинаковых родимых пятен, но сейчас, уже взрослым, Вэй Ин четко осознает, что рано или поздно это должно было случиться. Их всегда было только двое – остальных отталкивали либо сварливость и собственничество А-Чена, либо его дурацкое чувство юмора. Янли, пожалуй, единственная не только любила их всем сердцем, но и обладала достаточной долей мазохизма, чтобы выдержать происходящее, но, во-первых, она теперь замужняя женщина со своими заботами, а, во-вторых, фиалка А-Чен еще тогда умер бы со стыда, увидь его сестра в таком виде. К тому же, волк к ней относился достаточно прохладно. Цзян Чен рассказывал, как еще ребенком убеждал его беречь и заботиться, просил помочь, когда сестру задирал мерзкий павлин, и зверь подчинился, но с большой неохотой. Он, как оказалось, был еще нелюдимее хозяина: госпожу Юй побаивался, как и они оба, впрочем, а к отцу относился настороженно, чувствуя альфу и не решаясь показать зубы. Вэй Ину в этом плане повезло меньше – его с детства тягали за руки и за ноги, валяли по земле, обнюхивали и обрыкивали. Волк вообще был гораздо тактильнее брата, особенно в полнолуние, так что обнимашки и хватание за коленку были обычным делом. Будто услышав его мысли, А-Чен прижимается со спины, обхватив руками. Волосы щекочут шею, и кожу обжигает чужой горестный вздох. - Ненавижу. Он уже собирается подколоть раскапризничавшегося оборотня, но к шее прижимаются горячие губы, а убитый голос продолжает. - Ненавижу это. С тех пор, как ты начал таскаться с этой змеей, волк как с ума сошел. Его разворачивают за плечи, и во взгляде Цзян Чена сейчас почти не видно человека. Он ведет носом по его ключице, задержавшись на месте, за которое его сегодня утром схватил Лань Ванцзи. Они вместе спускались по лестнице на работе, и Вэй Ин чуть не шагнул мимо ступеньки. Он бы соврал, если бы сказал, что не видит в ненавязчивой заботе коллеги намеков, но все оборотни ревностно оберегают «свой» круг, а Лань-гэ так-то дракон. Кроме шуток, эти белые чешуйчатые зверюги достаточно пугающие. Старший братец Лань Чжаня, хоть и выглядит мирно, любому за него руку готов отгрызть – по глазам видно. Удивительно, как Вэй Ина вообще подпустили так близко. Но у него и не было никаких далеко идущих планов. Жаль, Цзян Чену сейчас мало что можно объяснить. Брат толкает его к стене и распарывает несчастную футболку когтями. Проявившиеся клыки царапают кожу, по спине бежит холодок. Только сейчас, придавленный горячим как печка оборотнем, Вэй Ин чувствует, насколько замерз. Они используют только подвал и то редко, так что мучиться с отоплением нет смысла. Ступни в тонких кедах заледенели, пальцы колет от прикосновения к чужой голой спине. Цзян Чену хоть бы что – стоит себе босиком на холодном дереве и обтирает им стены. Над ухом низко урчат, пальцы ныряют в прорехи на плече и поглаживают оцарапанную кожу. - Прости. После ревнивой тирады запас слов явно иссяк, и Вэй Ин тянет его туда, где из пола торчит ручка двери в подвал. Сдвинуть утонувшего в чувстве обладания волка он не надеется, так что обращается к человеку. - Пойдем? В ответ обиженно рычат и не двигаются с места. - Чуть-чуть. Ещё. Ни зверь, ни его хозяин не хотят в темную холодную клетку подвала, поэтому капризничают, но вскоре разум берет верх и Цзян Чен со вздохом отлипает от стены. Вэй Ин счастлив, что снова может дышать полной грудью, и, сев на пол, отпирает старый тяжеленный люк. Поднимать его одному тяжело, но он видит, как темнеет лицом брат, и поэтому не показывает вида. Если верхний этаж – это что-то вроде нейтральной зоны, где оборотень может отпустить себя, не боясь последствий и посторонних глаз, то темный провал со ступенями с самого детства означает боль и одиночество. Разумеется, Вэй Ин не может бросить его, но всю ночь он сидит за дверью – предосторожность, больше нужная Цзян Чену, чем ему самому. Брат - единственный, кто верит, что может причинить своему якорю боль. Поэтому даже ключ от подвала хранится у Вэй Ина в столе. Они спускаются в темноту – волку свет без надобности, а человек спустя столько лет может пройти здесь с закрытыми глазами. Цзян Чен щелкает выключателем, чтобы кое-кто все-таки не убился, и швыряет позабытую сумку на пол. В комнате пусто: стул со столом - с виду ровесники хижины – и жутковатого вида петли в полу. Раньше такие же были и в стене, но, как показала практика, малейшая свобода движения – и волк может выйти погулять. Когда они были наверху, луна уже вовсю светила, так что стоит поторопиться. Вэй Ину холодно даже смотреть на то, как брат ложится прямо на ледяной пол. Он опускается на колени рядом, краем сознания отмечая эротичность ситуации, и скрывает неуместные эмоции за очередной остротой. - До сих пор не уверен, о чем думали твои предки, когда строили это место. Как ты еще не отморозил себе почки? Цзян Чен резко выдыхает, отвлеченный его голосом от удержания контроля. Его грудь плавно поднимается и опускается, Вэй Ин нервно сглатывает и понимает, что следующие пару дней опять не сможет спокойно смотреть брату в глаза. Они оба после полнолуния некоторое время не знают, как вести себя друг с другом и тем более на публике – слишком много личного происходит за эту ночь. Цзян Чен, будто испугавшись всего, что сделал и наговорил, закрывается и становится еще более колючим. Вэй Ин всегда списывал поведение брата на внутреннего зверя, но тому всегда было достаточно его присутствия и безобидного минимального контакта. По крайней мере, он так думал. Болезненная вспышка ревности к Ванцзи - явно дело рук самого А-Чена: слишком сильно он дулся, слушая рассказы о работе. Распаленный полнолунием, волк нередко выбалтывал то, что человек ни за что бы не выдал, но обычно это были мелочи. Неужели в этот раз так сильно задело? В груди щиплет нежностью и неожиданной благодарностью младшему Ланю за то, что расшевелил твердолобого брата, сам того не желая. - Я оборотень, идиот. Поймав чужую умиленную улыбку, Цзян Чен смущенно отворачивается, пододвигая руку поближе. - Холод не дает расслабиться. Вэй Ин обхватывает горячее запястье веревкой и продевает ее через петли. Красная полоса на бледной коже выглядит вызывающе красиво, и руки сами собой затягивают узел сильнее, чем нужно. Оборотень шипит, вынуждая расслабить путы, и перебраться к другой руке. Хочется перебросить яркую веревку через грудь пару раз, обвить вокруг ребер и талии, обернуть шею, чтобы несильно давила, напоминая о себе. Цзян Чена выгибает дугой, нечеловеческий крик боли выдергивает его из жарких фантазий и напоминает, что сейчас важнее пережить эту ночь, а не удовлетворить свое любопытство. Голос на самом краю сознания шепчет, что стоит предложить – и брат не откажется, раскрой глаза – он смотрит на тебя и видит маяк во тьме, оазис в пустыне и прочую ересь из романтических фильмов. Взгляд А-Чена и вправду не отрывается от его лица: оборотень тяжело дышит, весь мокрый от испарины, несмотря на холод вокруг. Вены на руках надулись в попытках вырваться из пут. Сил не хватает, чтобы удержать бьющееся в судороге тело и закрепить ноги, и он не придумывает ничего лучше, чем прижать собой чужие колени и ждать удачного момента. Брат тянется к нему всем телом и жалобно скулит, как одинокое раненое животное. - Не уходи. Вэй Ин накрывает ладонью мокрую щеку и легонько поглаживает. - Я буду здесь, как всегда. Все в порядке. Цзян Чен трясет головой, скулеж превращается в полувой. - Останься со мной. Волк в груди рвется наружу, но не чтобы убить. Он просит, умоляет отпустить, позволить забрать, спрятать и никому не отдавать. Человек тоже просит и видит, как в глазах напротив загорается понимание. Вэй Ин сам не понимает, почему эти слова так сильно его задели. Цзян Чен и раньше просил не оставлять его одного, но никогда это не звучало настолько отчаянно. Как будто если он сейчас встанет и уйдет за дверь, то исчезнет навсегда. Кажется, волк и человек наконец-то нашли общий язык, и камнем преткновения все это время был он сам. Пальцы тянутся к перевязанным рукам, к маняще-красному узлу. Разум кричит, что это небезопасно, что А-Чен не причинит ему вреда по своей воле, но сейчас брат - наполовину зверь и его разорвут на кусочки. Веревка ослабевает, следом другая – и Вэй Ина рывком затаскивают на колени, прижимая к груди. Губы тычутся в щеку, в скулу, в шею, руки гладят замерзшую спину. Цзян Чен весь горит, но удерживается на грани сознания. Волк в кой-то веки не спорит: давит жажду крови, прячет когти, чтобы не ранить хрупкого человека. При мысли о крови клыки болезненно ноют и царапают кожу на чужой шее. Вэй Ин громко стонет и прижимается ближе. Желание волка укусить, заклеймить вырывает из груди низкий собственнический рык. Человек представляет, как вытянется от удивления лицо змеи, из-за которой все началось, и темная радость смешивается с желанием. Кожа под клыками как бумага, тронешь – порвется. Вообще весь Вэй Ин в его руках тонкий, хрупкий – от хватки на ребрах точно останутся синяки и царапины. Страх поранить и желание присвоить разрывают голову пополам. Волк и человек мечутся на границе между «хочу» и «надо» и одинаково воют от беспомощности. Из забытия Цзян Чена вырывает горячее прикосновение к шее. Якорь обнимает его крепче и усмехается. - Большой страшный волк все еще ревнует к Эдварду? Вэй Ин всегда был умелым провокатором, но сейчас хватает и такой пошлости. Они столько лет держали себя в руках, чтобы не навредить, но упоминание соперника одинаково злит и зверя, и Цзян Чена. В темных глазах читается желание отдаться и разрешение, противиться которым они не силах. Волчьи клыки впиваются в чужое плечо, оставляя ровный след. Из ранок сочится кровь, которую так приятно собирать языком. От мокрых прикосновений и острой пекущей боли брат в его руках крупно дрожит, но продолжает бормотать какую-то ерунду про вампиров и страшные парики. Во рту солено и горячо, волк требует поделиться этим чувством с их человеком и прижимается к чужим губам, пачкая красным. Вэй Ин дергается и обхватывает его за шею, углубляя поцелуй. Отодвинувшись на мгновение, он медленно, напоказ слизывает собственную кровь, и от этого зрелища хочется завыть. Цзян Чен сталкивает их рты, прикусив чужие губы, но чувствует, как хватка на его волосах слабеет и весь Вэй Ин резко обмякает. После укуса сжигающая изнутри жажда поутихла, как и безумие от полнолуния. Оно все еще ощущается на границе сознания, но все мысли сейчас занимает человек, свернувшийся клубком на его коленях. Рана на чужом плече сочится кровью, бледная кожа вокруг воспалилась и вспухла. А-Чен пока не альфа и не может обратить, но подвал – неподходящее место, чтобы пережидать лихорадку. Оборотень легко встает на ноги, пристраивая голову полубессознательного Вэй Ина на плечо, и идет наверх. Он рад, что оставил кроссовки в машине – назад в хижину возвращаться нет никакого желания. Он смотрит на полную луну, все еще висящую на небе, и удивляется ясности своих мыслей. Волк внутри подталкивает человека, требуя не терять времени. Зверь недовольно бурчит, упиваясь вкусом чужой крови и ощущением бьющего сердца под ладонями, но беспокойство за их якорь сильнее инстинктов. Бесценная ноша отправляется на заднее сидение, следом – уцелевшие веревки. Цзян Чен задумчиво поглаживает ярко-красное плетение, приглянувшееся ему еще в магазине. То, как загораются глаза Вэй Ина, затягивающего узлы до следов на коже, намекает, что стоит прихватить их с собой. Он закрывает только входную дверь, бросив остальное, как есть. Ключ от подвала он, подумав, кладет в карман. Еще пригодится.