Поражённый

— Звиняюсь, но откуда вас сёдня столько дохр-рена? Такой радушный приём был оказан целой ораве прибывших, как будто шли они сюда по желанию, а не по нужде, без спросу вторгшись на чужую территорию. Игорь планировал здесь Новый Год с Серёгой отметить — дома то не с кем, двадцатичетырёхчасовой Лалахей уже разрывает динамики, а гости — это всегда хорошо, но не тут, да и в праздник работать совсем не хочется. Только вот именно по праздникам, особенно в Новый Год с вечными пьянками-гулянками, от работы спасу нет, когда в обыденные дни без неё порой со скуки повеситься можно. Игорь осматривает лицо каждого пришедшего и останавливается на одном, которое кажется ему чересчур знакомым. Они сверлят друг друга взглядами, но сказать пока ничего не решаются — нужно остаться наедине. — А где мы вообще находимся? — гнусавый тембр человека в коричневой куртке и очках с позолоченным обрамлением звучит опасливо и одновременно требовательно, но его перебивает другой, панический голос. — Там в Канарейке б-была перестрелка, — лихорадочно, сбивчиво начинает объяснять личность творческой натуры в шляпе, — Моя жизнь оборвалась ещё тогда, когда он выстрелил в неё, — мужчина с театральными страданиями показывает на картину, где он сам же и изображён, — Когда оружие направили на меня — я был уже обездушен! Но теперь она со мной — моя девочка, и будем мы с ней жить здесь долго и счастливо, и никакой гад больше не подстрелит нас! — он завершает речь крепким поцелуем в рамку. — Твою ж мать, — выпаливает Катамаранов, перестав слушать истерику ещё после слов о выстреле, — А у меня оружия, как такового и нет, я его отдал, — нехорошая догадка быстро посещает мозг, сразу же превращаясь в утверждение, — Бляха-муха! Водолаз окончательно сдур-рел! М-мужики, ждите, я щас, — он быстро забегает в воду, собираясь покинуть их, — Из-звиняйте, такие пр-равила. Без моего пневмата вернуть я вас никак, — он продолжает незаконченную фразу жестом разведённых рук. Гости недоумённо хлопают глазами, пытаясь понять зачем для их возвращения домой нужно оружие. — Серёг, развлеки их как нить, как я учил. Игорь ещё раз кидает внимательный взгляд на человека, одетого полностью в чёрную одежду: спортивный костюм с опознавательной эмблемой на рукаве и шапку, затем уходит под воду, лишь слегка — явно недостаточно для зимних условий на Земле, утеплившись. Всё, чего он хочет — чтобы инженер не нажил проблем с законом. Ему ещё в НИИ работать.

***

— Так, алкашня, ну-ка быстро… Мне тут некогда с тобой это… Ну-ка встал, ушёл сам отсюда. — Спокойно, милиция. Мы его отвезём куда нужно. — Точно? Ну, раз отвезёте, значит тогда уже мне тут, что называется, делать нечего. Только смотрите там — чтобы отвезли. Чтобы никаких мне этих самых, представлений не было чтобы. — Сказали — сделаем. Не кипишуй, дядь. Милиционер лишь отдал честь трём мужчинам, собравшимся у входа в ресторан «Канарейка» рядом со скорчившимся от боли лидером их группировки. Реанимация ему нужна была срочно, но в государственную больницу товарищи его не повезли — у них налажены частные связи и внимание общественности к происшествию им совсем не нужно. Жилин, к слову, не сразу понял, что главарь ранен, а не пьян, и собирался уже удалиться с места перестрелки, пока не увидел несколько машин скорой помощи и выбегающих оттуда медицинских сотрудников, которые один за другим выносят из помещения раненые тела. — Так, это что тут у нас за такое происходит? — вопрос адресован членам Железных Рукавов, но ребят уже и след простыл, как и их чёрного мерседеса, который стоял тут ещё пару секунд назад, — Эх, ну раз так — пойдем-с тогда внутрь. Он входит, напевая какую-то песенку, не обращая внимание на кровавые дорожки и следы на стенах — обычная новогодняя потасовка, ничего необычного. Однако тело моментально пропускает волны тока, когда взор устремляется на очередные носилки, точнее на того, кого в них несут. Жилин как в зеркало вглядывается в лицо, бессознательно глядящее куда-то мимо него с санитарного лежака. В голову ударяют флешбэки, а затем грудную клетку пронзает насквозь, и ощущение это больнее, чем от пули, полученной в тот самый день. Он не думал, что чувства до сих пор настолько свежи, уверял себя, что научился отшучиваться на эту тему и глядеть правде в глаза философски, что оправился. Но сейчас он видит до боли знакомое лицо снова — воочию, и всё, что долго и с трудом заживало, обостряется с новой силой. Все эти несколько лет после страшного, съедающего изнутри происшествия, Жилин думал, что этот человек мёртв — мёртв от его рук. Теперь, по-видимому, не от его. От чьих он понимает, когда взгляд падает на забрызганный кровищей и утопающий в ней автомат УЗИ.

***

Дождавшись, пока в Канарейке не останется ни души, Катамаранов, всё ещё мокрый от ледяной воды, пользуется моментом и выбегает в холл. Во время всей шумихи он находился в подвале здания, чьи стены, за всю историю существования ресторана, запечатлели бесчисленное количество криминала. Игорь слышал все комментарии Жилина Девятому каналу, и что он — главный и единственный подозреваемый. Значит, инженера никто не видел, а когда репортаж со следствием пойдёт в эфир, то и вовсе съедят всё, что сказали в новостях. В целом он этого и хотел. Теперь можно залечь на дно, и когда давний школьный друг из милиции отмажет — вернуться обратно, а дальше всё будет как обычно. Он подбегает к орудию убийства. Странно, но улику даже не конфисковали — Жилин оставил её прямо здесь. Вообще, мент сегодня какой-то слишком рассеянный, будто мыслями где-то в другом месте находится. Быстро зарядив пулемёт, воскреситель, подрагивая от зимней стужи, спешит, в своей телогрейке и дырявых штанах, обратно в райское вечное лето к мёртвым душам, у которых сейчас как раз самый разгар веселья. — О, Ихорь, прикинь — я этих всех раскидал, как детей, но тот вон в шапке — мухлёжник треклятый. Не зря я шапошников недолюбливаю с прошлого визита того туриста. «Мухлёжник» с ужимками уголовника лишь стоит, кривясь в усмешке. — Молодец, Серёг, — Игорь командует всем выстроиться в очередь на рейс до дома. Они невольно слушаются, ожидая каких-то действий, неведомых им. «Шапочник» целенаправленно отходит в сторону, обособляясь от остальных, будто бы он, в отличие от них, понимает всё происходящее. Стоящие в колонне фигуры, одна за другой начинают исчезать, охая от внезапных для них выстрелов, звуки которых улетают вверх, грохоча новогодними салютами. — Эй! Не трогай его! — экспрессивный творец пытается защитить картину. — Да как ты задрал с этой мазнёй. Я кубиков своих вообще полностью лишился, даже здесь их со мной нет — пришлось с вами в дурака гонять, но я молчу. — Вот именно! Это ты, дурень, кубиков лишился, а я — жизни! — оставшиеся в толпе только смотрят на него снисходительно, а мутный тип, отошедший от них, закатывает глаза — чего взять с сумасшедшего? Художник, словно сокровище, гладит холст с изображением, куда Игорь, утомлённый этими эмоциональными воплями, оперативно стреляет, заставляя человека на картине исчезнуть, а затем и её обладателя. Наконец, приходит черёд последнего звена цепочки. — Ну здорова, отец. Вот это встреча. Новоприбывший был замечен не сразу за всеми остальными. Должно быть, он присоединился к другим, пока рабочий наносил визит в Канарейку. Сначала его присутствие вызывает удивление, но сложив «два плюс два» становится понятно, что эта персона здесь и есть главный гость, без которого остальных и не было бы. Несколько секунд Катамаранов молчит, представляя в голове подробности минувшего расстрела, и ничего хорошего ему воображение не подкидывает, но собравшись с силами, он выбирается из пучины мыслей. — Даров. Эт ты чё, тож на огонёк заглянуть решил? И как те тут? — Неплохо, но дома дела важные ждут. Сам понимаешь, отец. — А безопасно ли тя, бандюган, домой то возвращать после таких делов? — Игорь будто предупреждает лидера, что если тот хоть на йоту заставит его усомниться в том, что после воскрешения не тронет инженера — может отсюда и не вернуться. Опгшник же спокоен, как удав, и своим привычно-размеренным тоном начинает объясняться. — Безопасность безопасностью, Наталич, но зажмурили меня без какого-либо на то основания. Ты вроде человек справедливый — за правду выступаешь. Так что тебе, или кто тут у вас всем заправляет, отпустить меня всё равно придётся — такая тенденция. Взамен пообещать ничего не могу, извини. Возразить на такое Катамаранову было нечего. В данном случае действительно держать главаря тут не за что, а за ещё не совершенные поступки — неправильно и не положено. — А откуда ты знаешь, что тя зажмурили то, можт эт сон? — А мне здешние повторные гости объяснили, — бандит кидает многозначительный взгляд на всё того же загадочного незнакомца — единственного, кто остался здесь из общей массы, с которым, по-видимому, успел обмолвиться несколькими словечками. Тот в свою очередь, снова переглядывается с Игорем, — Ну так что, порешали? — По фактам стелешь. Ладно — хрен с тобой, бандюк. — Я знал, что мы правильно друг друга поймём, — Железный снова обращается к рядом стоящему, — А ты не идёшь? — Позже, — коротко, низким голосом с хрипотцой, бросает немногословный собеседник. — Как знаешь. Мы с ребятами, если что, всегда на связи. Ну стреляй уже. Как говорят американцы: «Кто пулю принимает, тому её пулей и выбивают». — С наступающим… Бывай здоров. Выстрел эхом раздаётся по всему райскому уголку, постепенно сводя на нет отголоски звенящего в ушах шума и открывая взору тёмную комнату, со склонившимися над головой приятелями. — Кажется, очнулся, — шепчет тихо парень с телефоном. — С возвращением. — Чувствуешь себя как? — Тихо-тихо, чего так много вопросов то? Полегче, — приложив руку к голове, больной пытается прийти в себя и собрать мысли в кучу, — Как говорят американцы: «Кто хорошо себя чувствует, тот ног не чувствует», — члены банды странно переглянулись между собой, — Ладно, кончаем воскресительные сантименты. Потом разберёмся с этим. К сути: нужно сделать один звоночек одному полковничку, и, значит, привести его ко мне сюда, на бокал шампанского с курантами, — лидер выдавливает сдержанный, глухой смешок и снова продолжает серьёзным тоном, — Дельце есть к нему, перетереть нужно.

***

Жилин пробыл в больнице где-то полсуток. Пока под наркозом, на операционном столе находились десятки людей, за чьи жизни усердно боролись врачи — милиционера интересовал лишь один пациент. Когда же больных пачками стали завозить в палату, буквально вытащив с того света — кого заставляя открыть глаза, кого, со случаями полегче — подать голос, один единственный из всей массы продолжал лежать неподвижно — тот, чьи веки были беспомощно прикрыты, чей пульс с каждым ударом ощущался всё слабее, и чьи шансы на благоприятный исход таяли на глазах. Неужели он всё это время был жив? Знал ли о том, что полковник тогда тоже выжил, или они взаимно были уверены в гибели друг друга? Вряд ли, ибо если он работал на Рукава в Канарейке, то не мог не знать о том, что ОПГ с Жилиным — живым, крышуют друг друга. Значит, нарочно решил не объявляться. Не хотел снова сесть в тюрьму? Или… — Он захотел вычеркнуть меня из своей жизни… — Что, простите? — женщина в белом халате внимательно смотрит на милиционера, а затем на пациента, не скрывая удивлённого лица. — А? Нет, голубушка, ничего, это я сам с собой тут так, ага-ага. Скажите, хорошая моя, а вот у него случай, как бы это сказать, особо тяжкий, или средний? — Выстрел пришёлся в грудную клетку, товарищ полковник. Пациент в коме, подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких, но шансы на то, что он придёт в сознание крайне малы. Жилин только со стеклянным взглядом кивает врачам, понимая и принимая сказанную ими информацию, пока напряжённое молчание от ужасающей истины не разрезает внезапный вызов по рации, выводя его из прострации. — Алло. Ага, всё, понял, еду. Срочное дело — единственное, что не позволяет менту пробыть в больнице до самого Нового Года. Ехать нужно немедленно. Он напоследок оглядывается и берёт в свои ладони ослабленную, прохладную руку. — Я тут отлучусь ненадолго, вызывают тут меня, но я с тобой…брат.

***

К концу дня Игорь остаётся наконец наедине с тем, к кому у него много вопросов. — Хочешь задержаться тут? — Закурить будет? Весь день стрельба, а сижку никто так и не стрельнул, — рабочий слегка вздрагивает от его смешка, опять же, подозрительно что-то напоминающего. Пачка моментально предоставляется и мужчина, не поблагодарив, достаёт оттуда пару сигарет, закуривая. — Может задержаться, а может и остаться, — немного помедлив, он решает представиться, — Жила, — гость протягивает ладонь для рукопожатия. Игорь сразу смекает от чего образовано прозвище. — Мне чё, Катамараном представляться? — Соображаешь, — Жила снова смеётся, низким, хриплым и агрессивным тоном, но с такой узнаваемой манерой — с по-семейному статичной во время смеха мимикой и застывшим выражением лица. — Игорь, — он жмёт руку в ответ, — Так вот ты какой — братец-близнец. Полковник столько брехни о тебе трезвонил, но в жизни впервые вижу тя. — Ты так уверен, что близнец? Может двойник просто и погоняло моё не от фамилии? — «двойник» размеренно затягивается. Игорь усмехается, ничего не отвечая, — Ладно, посмеялись и хватит. Чё ему ещё трезвонить, кроме брехни? Он думает, что я уже давно здесь, причем от его рук, сечёшь? Вряд ли он стал бы это разбазаривать. — Он тя чё, грохнул? — Ага. Только я в тот день шмальнул в него первым, он лишь успел дать ответку. Так что по факту убийца — я. — Вы друг друга грохнули и выжили? — Да. Но брательник думает, что он единственный выживший, и стопудово этому рад. Так что я не стал ему говорить о своём здравии. Пусть думает, что прикончил меня. — Ты не хошь домой потому что думаешь, что братец тя пошлёт? — Какой дом, Катамаран? — непривычное обращение заставило слегка поёжиться, — Я в этом городе недавно. Первый раз мы с ним увидели друг друга только перед кончиной, тогда он был на задании в моём городишке. По чесноку — я ему никто, и я всадил в него пулю. На кой ему такой брат? — Дело канеш твоё, но учти — лучше отсюда поскорее свинтить, а то рискуешь не вернуться никогда, — Катамаранов с тоской смотрит на Серёгу, который занят облагораживанием импровизированной новогодней поляны. — Да и насрать. Банде только шестёрки нужны. Если кроме них больше некому ждать моего возврата, то я без базара готов тут остаться, отдохну хоть — здесь ничё так. Проводник понимающе выслушивает и принимает как есть такую позицию Жилы. Уговаривать кого-то не в его компетенции. Предупредить, подтолкнуть — да, но решения людей — их решения, и он им никогда не противился. — Новый Год скоро. Отмечать собираемся. Ты с нами? — Пожалуй. — Наливай, Серёг.

***

— Значит, дело такое, отец. Нам нужны документики, подтверждающие мою смерть. Похороны ребята организуют сами. Просьба ясна? — Ясненько-ясненько. Будет, как говорится, всё сделано. — Договорились, полковник. Давай, что ли, бокалы поднимем? Сейчас будет это — обращение президента, прямиком из тюрьмы твоей, — главарь снова сдавленно смеётся, сидя в новом инвалидном кресле. Жилина такой расклад устраивает от и до. Теперь, если в этом деле официально будет зафиксирована хоть чья-то смерть, появится и легальный повод заставить того, кто подстрелил брата, понести наказание по статье 103 УК РСФСР за убийство. И наказание это будет максимально настоящим. На Новый год полковник пообещал себе, что теперь всё станет по-другому.