Ты дурак

Что Годжо умён, общеизвестно так же, как и то, что он самый сильный. Подобной силы нельзя достичь одними лишь физическими навыками — его ум, как лезвие клинка, острый и с годами опыта становится только острее. Но быть умным — не то же что быть сильным. (Исправно находился кто-то, кому он уступал.) Когда на обычно невозмутимом лице Мегуми начинают мелькать небольшие улыбки, когда он начинает всё чаще расслабляться, когда не сводит взгляда с розововолосого шамана, Годжо не придаёт его поведению должного значения. Тогда как Нобаре не составляет труда сопоставить все точки, он списывает его на подростковые перепады настроения, о которых так много слышал. Много позже, после миссии, он наконец понимает, что его ученик влюблён. — Я подожду вас здесь, скажите, когда закончите~ — Годжо подмигивает им и, доставая телефон, садится поодаль от них. — Годжо-сенсей, раз вы здесь, почему бы вам не помочь нам? — умоляет Юджи и для большей убедительности указывает на мешки под глазами. — Я не спал всю ночь, играя в Ace Attorney, и слишком устал. — Не моя проблема, — легко отвечает Годжо с ангельской улыбкой, не отрываясь от игры в тетрис. Мегуми, прищурившись, смотрит сначала на него, а потом поворачивается и бьёт Юджи по затылку. — Идиот. Зачем ты вообще начал ночью играть? Юджи застенчиво улыбается, цепляется за руку Мегуми и хитро на него смотрит. — Фушигуро! Друг мой, раз уж ты тоже здесь, не выполнишь за меня и мою часть? Лицо Мегуми окрашивается в забавный розовый оттенок, когда он пытается оторвать от себя вцепившегося в него парня. — Слезь с меня. Нобара, в одной руке крутящая молоток, а в другой, между костяшками пальцев, держащая гвозди, многострадальчески вздыхает. — Мальчишки, — говорит она и шагает по направлению к проклятому зданию. — Я иду вперёд, тугодумы. Юджи отпускает Мегуми и ковыляет за ней. — Эй, подожди… Годжо, наблюдая за ними краем глаза, ждёт, пока они не скроются из вида, и, как только, выключает телефон, чтобы сосредоточиться на их продвижении. Сегодняшнее проклятие первого класса, но с их нынешним уровнем проблем возникнуть не должно; ещё до начала миссии, имея на проклятие довольно мало информации, он проинструктировал их быть осторожнее. Конечно же, всё идёт наперекосяк. Должно быть, усталость Юджи не была напускной, потому что вскоре он допускает промашку. С криком, хватаясь за раненный когтями проклятия бок, он падает на колени. Глаза Мегуми расширяются, в тревоге он выкрикивает его имя и бросается к нему, пытающемуся остановить кровотечение, на помощь. Нобара стискивает зубы — так же крепко, как и всегда — и продолжает бороться с проклятием в одиночку. Годжо вздыхает и морщится, грациозно приземляясь рядом с ними, чтобы передать им аптечку первой помощи. У Нобары, кажется, всё под контролем (если чуть что пойдёт не так — он вмешается), чего он, впрочем, не может сказать о Мегуми. Мегуми рвёт и мечет, что особо хорошо выделяется на фоне Юджи, между прочим получившим рану, с его типично стоическим лицом. — Чёрт-чёрт-чёрт!.. — Фушигуро, всё в порядке, — успокаивает Юджи Мегуми, наблюдая за его чересчур резкими движениями. — Уверен, я смогу уговорить Сукуну подлечить меня. На его щеке возникает рот. — Нет, не сможешь. Юджи ругается на Сукуну себе под нос. — О’кей, мне нужно просто продержаться до возвращения в школу. Шоко-сан сделает всё в лучшем виде. Мегуми будто и не слышит его слов. — Мне вряд ли удастся зашить твою рану, — бормочет он, ни на секунду не замедляясь, — я зашивал лишь себя, так что это плохая идея, плохая, вдруг я сделаю только хуже… вот, прижми их, сильнее… повязки остановят кровотечение, но мне нужно обработать рану… что ты делаешь?! — Снимаю рубашку, — констатирует Юджи как ни в чём не бывало. — Иначе как ты её обработаешь? На смену нерешительности Мегуми приходит тревога. — Хорошо-хорошо. Будет немного больно. Годжо замечает, как Юджи сжимает челюсть, когда Мегуми протирает ему рану, его действия гораздо нежнее, чем когда он протирал собственные. Рядом с ними возникает раздражённая и тяжело дышащая, вероятно, только-только закончившая изгонять проклятие, Нобара. — Вы все ужасны! — она тычет в их сторону пальцем. — Итадори, вот что бывает, когда ты о себе не заботишься! Только попробуй не быть в порядке! Юджи виновато смеётся. — Спасибо, Нобара, я в порядке. — Не двигайся, — огрызается Мегуми. — А ты, какого чёрта, Фушигуро, ты свалил к нему и оставил меня совсем одну. Мне пришлось бороться против этой тупой штуки в одиночку, я чертовски устала! Мегуми не ведёт и бровью, слишком поглощённый повязкой для Юджи. Нобара не ругает его за то, что он не слушает, слишком поглощённая своей тирадой. Годжо же терпеливо ждёт своей очереди… — Сенсей, вы хуже всех! Вы только стояли и ничего не делали! — Я дал им аптечку первой помощи, — ни один из них не выглядит впечатлённым его удивительным вкладом, поэтому Годжо добавляет: — Если бы я вмешался, проклятие было бы мертво меньше чем за секунду. Какая бы это была тренировка? Как ваш любимый сенсей, — он вскидывает голову, как конь, демонстрирующий свою гриву, — я обязан дать вам любой, в том числе и горький, опыт. Нобара, уделив ему долгий и тяжёлый взгляд, продолжает свою тираду. Тем временем он принимается осматривать рану Юджи. Мегуми всё ещё держит в руках пропитанные кровью бинты, в его прикушенной губе и в складке между бровями отчётливо читается смятение; читается столь же легко, как и в мимолётных судорогах то, что боль Юджи, пусть тот и сидит неподвижно, никуда не исчезла. Мегуми вздрагивает едва ли не в такт с ним, и что-то подавленное вспыхивает в глубине сознания Годжо… — Блять, Сугуру, ты идиот или кто?! — Кто бы говорил, Сатору… Мегуми затягивает повязку туже, и Юджи шипит. — Блять, надо было взять с собой Шоко… — Шоко помогает в морге, она занята… — Мне всё равно! Ты, блять, истекаешь кровью… я не захватил с собой никаких медицинских инструментов… Мегуми вздрагивает и, выглядя измученным, торопливо шепчет извинения. Сугуру фыркает. — Ах да, небось не думал, что они могут пригодиться, да? — Сейчас не время смеяться. О чём ты, чёрт возьми, думал, когда прыгал, чтобы спасти гражданское лицо?! Юджи успокаивает Мегуми, поглаживая его по голове и тепло улыбаясь. Мегуми избегает его взгляда и бормочет что-то вроде «тупица». — Да ладно тебе, Сатору, ты сам на себя не похож… терять самообладание… — …ты, между прочим, тоже — посмотрите на него, получил травму, что за грёбаный день! Нобара, когда успокаивается, что-то шепчет на ухо Мегуми, отчего тот впивается в неё обещающим смерть взглядом и краснеет. — Поторопись, нам нужно вернуться в школу. — Эй-эй, помедленнее, пожалуйста. Мне больно… научись быть более внимательным, Сатору. — Это ты, блядь, виноват, что решил помереть! Юджи замолкает, гадая, что же только что сказала Нобара, но Мегуми бросается ей наперерез, чтобы прикрыть рот, прежде чем она успеет вымолвить хоть слово. — Сатору. Со мной всё будет в порядке, можешь расслабиться. В конце концов… мы же сильнейшие. Разница между их реакциями очевидна, но Годжо узнаёт взгляд на лице Мегуми, взгляд, что режет его гораздо больнее, чем он когда-либо кому-либо в этом признавался. О, Годжо понимает. Мой ученик влюблён. — …сей? Годжо-сенсей? Годжо-сенсей! Годжо, вырываясь из водоворота мыслей, кривит губы в вымученной улыбке. Натянутой, но тем не менее отработанной. — Да, Мегуми? Ух ты, да он центр их внимания. Все три их взора устремлены на него: растерянный, любопытный и полный тревоги. — Нужно вернуть Итадори, чтобы ему оказали медицинскую помощь, — выпаливает полусвязно Мегуми. — Чего же мы ждём?! — Да, ты прав… извините, я отвлёкся, — бормочет Годжо. — Идёмте. Позже, когда Юджи спасён силами Шоко и морщинка на лбу Мегуми разглаживается, Нобара садится рядом с Годжо, несколько секунд молча сверлит его взглядом и закатывает глаза. — До вас всё-таки дошло? — в её голосе слышится раздражение, но если копнуть поглубже, можно будет уловить и нотки привязанности к друзьям. Она склоняет голову сначала в сторону двух мальчишек, потом к Годжо. — Для кого-то столь умного иногда вы реааально тупите, сенсей. — Да, — он смеётся, но смех его кажется таким же пустым, как и его душа. — Да, кажется, дошло. (Той ночью Годжо снится, как он расчёсывает пальцами длинные чёрные волосы. Ему снится, как он делится с кем-то по ту сторону сна сладким-пресладким леденцом и шутит, что как обычно заканчивалось притворными боями, а вечерами, после миссий, и совместным наблюдением за заходящим красно-оранжевым солнцем… Сколько времени утекло с тех пор, когда его в последний раз преследовали подобные этому сны.) Годжо загоняет Мегуми в угол, подобно кошке, набрасывающейся на ничего не подозревающую мышь. Сидящий на скамейке, скрестивший руки на груди и откинувший голову назад, лицом к бескрайнему, бесконечному пространству неба, любому постороннему, он покажется спящим. В любое другое время то было бы правдой, но не сегодня, сегодня Годжо следит за своим учеником. Судя по всему, Мегуми останавливается у автомата с напитками купить себе дерьмового кофе в банке (Годжо скорее бросится со скалы, чем выпьет его), прежде чем завернуть за угол, где расположился в притворной расслабленности, но в то же время и с нехарактерно мрачным изгибом губ, сам Годжо. Мегуми молча садится рядом и открывает банку, слышится звук глотка. Годжо отворачивается от неба к своему ученику и поднимает в знак приветствия руку. — Мегуми! Всё ещё пьёшь эту гадость? Если Мегуми и удивляет, что Годжо не спит, он ничем не выказывает этого. — Опять притворяетесь спящим, сенсей? — Что значит «опять»? — он хватается за грудь над сердцем с притворным негодованием. — Большую часть времени я вообще-то сплю! — Ага. Когда вы спите, становится так тихо. — Эй, на что это ты намекаешь, сопляк? Тебе повезло, что ты такой очаровательный. Мегуми равнодушно цыкает и, когда Годжо вновь ничего не говорит, достает из кармана смартфон. За бездумным прокручиванием ленты и медленно опустошающейся банкой кофе проходит несколько минут, прежде чем тот снова шевелится. — Мегуми. Мегуми не отрывает взгляда от телефона. — Вы ещё не спите? — Ты помнишь, что я говорил тебе раньше? О моей личной теории. — …а? Годжо хочется снять повязку, хочется посмотреть его ученику прямо в глаза. — Сначала я рассказал о ней твоим семпаям, но уверен, что и тебе тоже. В редком проявлении уважения Мегуми, возможно, потому что уловил в голосе учителя серьёзность, убирает свой телефон. Обычно равнодушный ко всему и весёлый нрав Годжо исчезает, а от привычного ему легкомыслия не остаётся и следа. — Вы о том, что любовь — величайшее проклятие из всех? Тот с ухмылкой, что, как они оба понимают, больше для вида, кивает. — Значит, ты всё-таки помнишь слова своего сенсея! — … — Мегуми, кто в любой другой ситуации, случись подобное, сейчас метал бы в него кинжалы, благосклонно игнорирует то, что, как он знает, не более чем притворство. — Помню, и что с того? Годжо же, кто никогда не отличался ни тактичностью, ни обилием сентиментальных чувств, кто был не из тех, кто попросту тратили время и энергию на общение с другими, мог танцевать вокруг темы целую вечность, мог подавать намёки, как сырную приманку, что мышь никогда не поймает. — Скажи мне, Мегуми. Ты когда-нибудь был в кого-то влюблён? Мегуми, так неудачно именно сейчас глотнувший кофе, выплёвывает свой напиток на землю и несколько секунд, прежде чем ответить, кашляет и отплёвывается. — Простите, что? — Ты когда-нибудь был влюблён? — услужливо повторяет Годжо, и добавляет: — Точнее, ты сейчас в кого-то влюблён? — Какого хрена, сенсей, — Годжо может сказать, что сейчас Мегуми предпочёл бы быть где угодно, только не с ним, лишь бы избежать неловкости обсуждения своей личной жизни. Годжо практически слышит звук движущихся шестерёнок в голове его ученика, кто сейчас, хмурясь, должно быть, гадает, не разгадал ли его наставник плохо хранимый секрет. — С чего вы вообще это начали? Я ухожу. Он встаёт, сминает пустую банку, бросает её в ближайшую урну и торопливо начинает уходить. Вот оно — бегство. Тем не менее Годжо, до этого изучающий Мегуми непроницаемым взглядом, не делает ни малейшего движения, чтобы остановить его, вместо этого он снова отворачивается к безоблачной синеве неба. — Когда-то я тоже кое-кого любил. Слова его едва ли громче шёпота, и говорит он их скорее себе, чем Мегуми, но тот, останавливаясь, замирает на месте. — Вы? — Мегуми удивлённо и недоверчиво поднимает бровь. — Вы кого-то любили? Годжо без всякого веселья усмехается. — Можешь не верить мне, но мне понятны твои чувства, — он постукивает себя по виску, подмигивает, вроде бы без труда, но кажется, словно его ребра, живот и грудь сжали в тиски. — В Юджи, я прав? Ты влюблён в него. Просто поразительно, как напрягается Мегуми и как сжимает руки в кулаки. Он подходит к Годжо и понижает голос. — Понятия не имею, о чём вы, а если бы и понимал, то предпочёл бы, чтобы вы не распространяли обо мне всякую чепуху. Как мило. Он угрожает? — Сядь. Мегуми скрещивает руки на груди и садится. — Даже не пытайся отрицать это, Мегуми. Ты никого не обманешь, кроме себя самого. В наступившей тишине Годжо терпеливо ждёт, когда же мальчик расколется. — Прекрасно! — наконец выпаливает Мегуми, скрежеща зубами. — Да, он мне нравится. Мне нравятся его дурацкие розовые волосы и его туповатая ухмылка… — Гето же твой лучший друг, так? Что тебе в нём нравится? — Чтооо? Кто сказал, что он мой лучший друг? — …его доброта и приятный смех… — Это очевидно любому, у кого есть глаза… Так что именно тебе в нём нравится? — …его нелепая самоотверженная натура, настолько, что он даже готов рискнуть своей жизнью… — В этом праведном зануде нет ничего особенного, но его забавно дразнить… Сугуру чертовски легко взводится, понимаешь, к чему я клоню? Подтолкни его немного, и он будет готов дать хорошую взбучку. — …его тёплые руки и по-детски чистая душа… — Он сильный. Мы сильнейшие. У него красивые волосы. Мягкие… Однажды я попробовал заплести их в косичку, но они так запутались, что я решил, лучше уж будет завязать их в пучок. — …его странная одержимость городом и абсурдная для человека сила… — А его челка. Довольно красивая, хотя позор, что закрывает такое лицо. Он до безобразия добр, я уже упоминал об этом? Держу пари, когда-нибудь его эта доброта ему аукнется. — …его мягкая улыбка, когда он кого-то утешает, даже если ему больно… — Он единственный человек, которому я доверяю стоять рядом со мной. Я знаю, что он прикроет меня, куда бы я ни пошёл, то есть он слишком добродушен, чтобы бросить меня, и достаточно силён, чтобы подкрепить свои слова действиями… — …так что да, он мне нравится. Ну и что с того? — …о’кей, может быть, в нём больше черт, которые мне нравятся, чем я изначально думал, но всё равно. Мэй Мэй смеётся. — Знаешь, я передумала. Сказать, что вы с ним «лучшие друзья» будет не совсем правильно. — Ну и что с того? Ногти Годжо впиваются ему в ладони. Наступает тишина, тяжёлая и удушающая. Отвечает он не сразу. — Мегуми. — Что? — Мегуми спрашивает, словно защищается, осторожно и настороженно; не знать, что будет дальше, ему не нравится. — Ты ничего не забыл о Юджи-куне? — …а? Годжо с какой-то надтреснутой ухмылкой тычет ему в лицо пальцем. — Палец. Палец Сукуны. Причина, почему Юджи вообще здесь… в казни. Лицо Мегуми сразу же мрачнеет. — Я знаю. Но я не позволю ему умереть. — … — И не смотрите на меня так! — рычит Мегуми, отчаянно борясь с неизбежной судьбой, в борьбе, что слишком знакома Годжо, с разбитым сердцем, что слишком ему близко. — Я не допущу его смерти! Мы что-нибудь… — …придумаем? — вроде весело заканчивает Годжо, но есть в его голосе какой-то печальный оттенок. — Ты влюблён в ходячего мертвеца, Мегуми. (— Удивлён, что ты нашёл меня, — начинают исчезать последние остатки яркого солнца. — Ты же не собираешься убить меня в мой день рождения? По крайней мере, подожди до завтра — иначе что за ирония. — Я всегда ненавидел в тебе это мученическое дерьмо, Сугуру. Праведник, куда бы ни пошёл и на чьей бы стороне ни был. — Стороне? — Сугуру делает паузу, точно обдумывает смысл слова. — Моя сторона никогда не менялась… что бы другие ни думали. Ну, это нормально, они могут думать всё, что хотят, — он пожимает плечами и вдруг улыбается, тепло, как и раньше, после всего случившегося-то. Больно, от тоски и эмоций, от пустоты в груди. — В любом случае, тем, кто в конце концов убьёт меня, будешь ты. Сатору. Только ты, и никто больше. Годжо хочется врезать ему по лицу. — …вот только не надо заливать. Мы что-нибудь придумаем, должен быть выход. — Другого выхода нет, — говорит ему Сугуру с нежностью, что только сильнее разжигает в Годжо чувство злости. — Ты не собираешься поздравить меня с днём рождения? До того, как я умру? — С грёбаным днём рождения, — рявкает он и, к его ужасу, чуть не срывается. — Я уже ухожу. Следующий раз, когда мы встретимся, Сугуру, будет последним. Сугуру на угрозу только хмыкает. — Спасибо за добрые пожелания! — говорит он, практически тянет, как Годжо никогда не умел. — Но ты не волнуйся, я уже знаю, что ты не хуже моего мрачного жнеца. Думаю, ты мог бы назвать меня ходячим мертвецом? Позади них солнце, в последний раз освещающее две фигуры в золотистом свете, исчезает за горизонтом, принося с собой ночь. — Ходячим мертвецом, — громко повторяет Годжо, уходя. Чёрт. Я влюблён в ходячего мертвеца.) — …может, и так, — ворчит Мегуми со свойственным ему обычным упрямством, — но я не могу контролировать свои идиотские чувства. Годжо-сенсей, вы говорите, что когда-то любили… вы должны понимать меня. Годжо закрывает глаза, отказываясь признавать сказанное, потому что правда ранит. — Ты дурак, — говорит он Мегуми и думает о Гето Сугуру. И говорит ли он о Мегуми или о себе, Годжо уже не знает.