садистка

в глазах на секунду окончательно потемнело, когда затылок с глухим стуком встретился со стеной. ощущения не из приятных, но их сполна перекрывает боль в руках. – в чём твоя ёбаная проблема, я не могу понять. что с тобой не так, алёхина? юля так крепко сжимает её запястья, что вика боится раскрытия своего маленького секретика. благо, они не в своих голубеньких рубашечках: на светлой ткани кровавые разводы были бы очевидны. в гардеробе темно и тихо, тише, чем во всём замке, потому что вике страшно дышать, и даже моргать. ей было в прикол провоцировать юлю при девочках и камерах, но сейчас они совсем одни в замкнутом помещении, и вика совсем беззащитна. юля выше, сильнее, и она зла. в целом, вика сама этого добивалась. – что, зассала? уже не такая смелая? на лице застывает улыбка – любимая маска, и юле это не нравится. она дёргает вику на себя и снова прикладывает спиной о стену. без малейшего сожаления. наслаждается тем, как чужое лицо некрасиво искажается от боли. но уже спустя секунду тёмные глаза снова обращаются к ней. вика даже не пытается сопротивляться. – я тебя не боюсь. – её голос слишком ровный, и чигринец от этого аж трясёт. алёхина должна бояться, у неё должна быть хоть капля чувства самосохранения. юля вспоминает, как в этой самой гардеробной зажимала сабину. только та злость была совсем другой: мерзкой и липкой, хотелось только поскорее разобраться с этой девчонкой и свалить спать. с викой же хочется повозиться подольше. к ним уже не прикованы беспристрастные объективы, все ужимки неуместны. они не должны притвориться, что конфликт возник из ничего, дружили-дружили – и поругались. правда в том, что алёхина попутала берега с самого первого дня, вот только раньше её провокации были пробными, аккуратными, как будто вика просто прощупывала границы дозволенного. последние же несколько дней она шла напролом. юля даже сначала не могла понять в чём дело, но потом дошло: у боксёрши просто проблемы с головой. ей просто хочется щекотать нервишки всем вокруг, а юле – особенно. и она не остановится, пока не получит желаемого. у чигринец невыносимо чешутся кулаки, да так, как ни на кого ещё не чесались. она много лет пыталась укротить сидящий глубоко внутри садизм, но вика как будто специально давит именно на него, зная, что это главная юлина слабость. – а стоило бы бояться. – юля наклоняется ближе к её лицу; в карих глазах на секунду мелькает опасение. – что меня останавливает от того, чтобы ударить тебя сейчас? сама же, блять, нарвалась. – ударь, – шипит от боли, как кошка, когда запястья снова пережимают. рукава начинают липнуть к коже – ударь, я тебя ещё в комнате об этом просила. ты же так хочешь меня отпиздить, что мешает? – ты просто хочешь, чтобы меня выперли. – не-а, я просто хочу с тобой попиздиться. от этих слов поднимается новый, сильнее предыдущего, гневный порыв. юлю бесит даже не алёхина, а сам факт незнания. незнания того, что заставляет её вести себя так, ведь ещё неделю назад вика казалась неприкаянным ангелом, нашедшим своё место подле неё. а юля всеми силами старалась не тревожить лишний раз хрупкую связь между ними, потому что искренне считала себя ведущей. сильный человек берёт под крыло слабого – так было всегда. но сейчас перед ней никакой не ангел, и юля – совсем не главная. собственная уязвимость злит ещё сильнее. – объясни, зачем? что произошло? викино лицо совсем близко. чистое, по-детски мягкое, но принимающее такие взрослые выражения. желание стереть это личико о бетонную стену смешивается с фантомными воспоминаниями о второй неделе. юля нихуя не помнила с вечера пятницы, зато помнила боксёрша и ещё несколько девчонок. чигринец хватает одного факта: они с викой алёхиной поцеловались. нет, не так. вика алёхина её поцеловала. – долго объяснять, и ты всё равно не поймёшь. – смешок. смотрит исподлобья, когда хватка резко исчезает. чигринец стоит перед ней на первый взгляд совсем спокойная. а если присмотреться: набухшие желваки, глаза блестят от гнева. вике нравится видеть её такой. – нихуя не получишь. я на тебя не сорвусь. – сорвёшься, рано или поздно, я тебе обещаю. юля отходит на пару шагов назад, старательно играя безразличие. она принимает правила игры, первое из них: носи маску. в карих глазах появляется заинтересованность. вика сбрасывает образ жертвы и тут же натягивает новое лицо – хищника. или это и есть настоящая алёхина? с азартно поблёскивающими глазами, напряжённой фигурой. как будто готовая к броску рысь. юля по привычке трёт ладони друг о друга и замечает, что они липкие. она не хотела делать вике больно, на самом то деле. а сейчас на её руках – кровь. – ты резалась. – собственный голос звучит отстранённо, напуганно. боксёрша отмахивается от этой фразы, как будто речь идёт о чём-то совсем не важном. – ну да, что с того? чигринец смотрит на свои руки. нихуяшеньки не видно, из источников света – только луна, и та добивает сюда из комнаты. этими руками она минуту назад с садистским удовольствием пережимала тонкие запястья, наслаждаясь чужой болью. свежие порезы раскрылись и закровоточили настолько, что пропитали ткань кофты, а юля даже и не заметила, сконцентрированная на лице вики, её словах и собственных эмоциях. просто кошмарно. почти всегда юля дралась пьяной и оправдывала себя этим. алёхина аккуратно подступается поближе, а юля всё смотрит на очертания собственных рук. – ты чё, мазохистка? – возможно. – не встречая сопротивления, вика берёт её руки в свои, опуская. заставляет чигринец смотреть на себя, и только на себя. – а ты садистка. сама пока не понимаешь, давишь в себе это, но ты – садистка, юль. юля не главная. страшно от того, на что она способна, и от того, что вика её контролирует. захочет – разозлит, захочет – приласкает. а юля...юля будет плясать под её дудку. или делать вид, что пляшет. однажды кто-то выйдет из этой игры победителем.