Dream
6 января 2021 г., 02:21
«Каким бы счастьем было для меня - Проснувшись утром, увидать воочию Твой ясный лик в лучах живого дня, Что мне светил туманно мертвой ночью» - У. Шекспир, «Сонеты»
С вечернего, потемневшего неба лился на землю мелкий дождь, от него и резких порывов ветра шелестела над головой редкая листва леса у реки, словно покрывшейся мурашками от падающих в нее дождевых капель. Две фигуры в несмелом сумраке, облаченные в форменные плащи, неторопливо приближались к небольшому населенному пункту; сырость нисколько их не беспокоила. Убийственный дуэт Итачи и Кисаме был ничуть не похож на остальные группы, работающие в Акацуки. Они не были такими взбаламошно-нелепыми, как Хидан и Какузу, работающие вместе только потому, что последний не в силах пришить сатаниста; они не походили и на Дейдару с Сасори, импульсивных, странных ценителей искусства, не способных прийти к консенсусу в этом вопросе. Они не стремились выводить друг друга из себя шутками, спорами или вызывающим инфантильным поведением, не хотели перерезать друг другу глотки или продать друг друга на аукционе. От Кисаме веяло покоем и ленивой уверенностью; под влиянием этой ауры Итачи и сам становился спокойнее. Как сейчас. Хошигаки взглядом ловил приветливо светящиеся огни поселения, находящегося прямо за рекой - только небольшой мост перейти; думал о чем-то своем и, кажется, совсем не замечал Учиха. Итачи чувствовал себя по-своему уютно. Может, потому, что шорох крон и мерная дробь дождя звучали для него умиротворяюще, может, это все осознание, что наконец-то можно расслабиться вместе с привычно находящимся рядом Кисаме. Итачи практически с первого дня было комфортно, спокойно с Хошигаки, а Кисаме - с этим Учиха, в чем они никогда друг другу не признаются. Предатель Тумана - потому, что головорезам вроде него не принято и даже низко иметь привязанности; мечники из семерки всегда были хладнокровными и жестокими для всех без исключения, кроме сулившего богатство объекта защиты. Предатель Конохи - потому, что считал себя недостойным внутреннего света из-за несмываемой темной крови на своих руках, а еще потому, что под темным плащом и ледяной толщей горечи билось на самом деле любящее и ранимое сердце. И это сердце, уже надтреснутое, надломленное, всем своим существом уже любило и не уставало влюбляться в Кисаме. Итачи украдкой посмотрел на мечника только тогда, когда они подошли к небольшому гостевому дому, находящемуся на берегу: изнутри на улицу тянулись приятные ароматы имбиря и какой-то сладкой выпечки, а с ними умиротворение - путь окончен, миссия выполнена, они заслужили немного отдыха. Милая женщина, сдававшая номера, была тотчас очарована Итачи, погрузившем ее в генджитсу, где она видела совершенно других людей, ничуть не похожих на знаменитых бессердечных убийц в слишком узнаваемой форме. Кисаме тяжело и расслабленно ступал по гостиничной лестнице, следуя за Учиха, видя лишь полы его плаща и кончик низкого хвоста на лопатках. Последний не боялся быть с ним беззащитным. Ножи в спину убивают наивность и доверие, но среди всех, что получал джоунин Листа, не было ни одного клинка, вогнанного мечником Тумана. Медленно высыхающие плащи расположились на полу номера и походили на огромных летучих мышей. Итачи грел руки о чашку с чаем, щурясь и украдкой посматривая на Кисаме. Напарник устроился на полу, спиной расслабленно опираясь на стену. Блик тусклого желтоватого света лампы пятном лежал на его грубом лице и делал его удивительно домашним в своем отсвете. Золото мягко мерцало в его отрастающих волосах, трогало бледную синевато-оливковую кожу лица, очерчивало рельефные мышцы и проступающие жилы. Он был таким близким и доступным, что, кажется, подойди к нему сейчас Итачи и обними - спрячет в своих объятиях в ответ. Влияние этого мира бывает беспощадно: Кисаме мог бы сейчас пребывать в окружении друзей, ловить на себе взгляды красавиц, пользоваться общим уважением и любовью. Учиха знает: Хошигаки совсем не такой хладнокровный и беспощадный, каким обычно показывает себя в бою и на собраниях Акацуки. Он способен на заботу и дружбу, на искренность. Вот только в качестве самого близкого человека на всем свете мечнику Тумана достался тот, кто ни чуть не лучше любого мерзкого преступника: вечно молчаливый, Итачи воззрился на него не то печально, не то серьезно, не то задумчиво. - Ты никогда не хотел вернуться к прежней жизни? - спрашивает джоунин Листа с не присущим ему, и поэтому тщательно скрываемым смущением. Хошигаки можно было ценить хотя бы за то, отметая другие его скрытые для глаза незнакомца достоинства, что с ним Итачи мог поговорить серьезно и откровенно - тот ему в искренности не отказывал. Учиха не знал, почему, так же, как и не понимал, отчего чувствует себя избранным, когда на собрании Хошигаки формален со всеми, а ближе и теплее всего - к нему. Кисаме сел прямо и посмотрел пристально. - Что ты имеешь ввиду? - уточнил он с привычным спокойствием: он редко бывал искренне заинтересован или взволнован, но всегда был готов выслушать. - Прежняя жизнь - это снова быть скрытным предателем Тумана и убивать за идею? - Нет, - ниндзя качнул головой, - прежняя жизнь - это доверие готовой защитить тебя команды и признательность тех, кто искренне верит, что ты жизнь за них отдашь. Возможно, семья. Возможно, созданная тобой, - Итачи стало горько. Иногда Учиха думал, что было бы неплохо оставить всех и уйти с ним на другой конец света, ближе к теплому морю или домику у замерзшего озера в заснеженном лесу. Иногда Учиха думал, что хочет повернуть время вспять и не быть повинным ни в одном убийстве. Он никогда бы не узнал Кисаме и не мучился бы сейчас. - Разве моя настоящая жизнь так сильно отличается от прошлой? - Кисаме дернул уголком губ в незлобивой ухмылке, - такой сволочи, как я, на восстановление прошлых привилегий потребовалось время, и все же я обладаю их частью. - Что ты имеешь ввиду? - тихо поинтересовался Итачи, пряча искру надежды а глазах, а она все равно мерцала, как Полярная звезда на чистом небе ночью: яркая и вечная. - Разве ты не даешь мне все это: доверие, признательность? Ты не даешь мне чувствовать себя частью команды? Итачи был для него теперь таким же родным, как Скрытый Туман - и он никогда об этом не узнает. Заалевшее от смущения лицо Учиха завесили встревоженные взмахом руки черные пряди прежде, чем Кисаме пронзил его испытующим взглядом. - Ты не можешь быть уверен, что я не заключу тебя в самое мучительное генджитсу, как и я не могу быть уверен, что мне однажды не отсечет голову твоя самехада. - У нас была масса возможностей так поступить, и ни одной из них мы не воспользовались, - на губы Кисаме скользнула улыбка, - ты давно не чувствуешь во мне угрозы - не используешь шаринган, чтобы следить за мной. Итачи прикусил язык прежде, чем с него сорвалось признание: он нередко испытывает на нем возможности своего генома совсем не по назначению. Все его существо от слов напарника наполнилось тихой эйфорией, подавленной, но осознаваемой и принимаемой радостью. Разговор на этом закончился. Ароматный чай закончился чуть позже, его тепло перетекло в сладкую усталость. - Кисаме, - зовет Итачи, устроившись на циновке и накинув на плечи одеяло, заставляя мужчину повернуться к себе лицом. Учиха заглядывает в глаза, отражающие в своей тьме луну, своими красными, покрытыми уникальным рисунком, таящими опасность для всех, кроме Хошигаки. - Доброй ночи, - тихо и уютно произносит ниндзя. Мечник кивает, не осознавая, что Итачи уже незаметно завладел его разумом. Он закрывает глаза и мгновенно проваливается в пустой, ничего не значащий сон, сгенерированный разумом Учиха. Его не будит мягкий шорох шагов напарника, приближающегося к его спальному месту, как и не возвращает в сознание тепло чужих прикосновений к рукам. Итачи с бешено колотящимся сердцем, боясь, как в первый раз, что его заметят или застукают, берет ладонь мечника, грубую и широкую, в свои руки, на время переплетает пальцы и идет дальше, по выступающим венам, к мускулистому плечу. Кисаме беззащитен и бессознателен, и Учиха может сделать с ним все, что угодно: от самых смелых развратных фантазий до зверского убийства. Но ниндзя трепетно проводит рукой по теплой коже и могучим мышцам, нащупывает краешек жабры и вновь идет вниз. Кисаме тысячу раз поддерживал Учиха за руку, когда у того вдруг начинал вновь кровоточить глаз, или когда он настолько истощался, создавая мощные генджитсу, что едва стоял на ногах, не чуя под собой земли. Итачи чувствовал, что дальше рук ему нельзя. Хошигаки никогда не давал напарнику доступа к другим частям тела, скрытым под форменным плащом, а тот и не спрашивал об этом - они бы друг друга не поняли. Учиха уверен, что Кисаме было бы неприятно, если бы он нарушал его личное пространство. Даже те невинные прикосновения непременно вывели бы напарника из себя, но джоунин Скрытого Листа не способен жить без них: сначала просто проверить возможности генома, а потом он жить не мог без гаснущего тепла тела с заключенной в нем израненной, но любимой душой. У Итачи сердце разбивается от раз за разом накатывающей боли и нежности на грани срыва. Эти игры с сознанием спасали и вводили его в отчаяние одновременно, изводили перепадами, и рассветное зарево встречало его привычно не выспавшимся и разбитым. Кисаме в сознании никогда бы не позволил напарнику этого. Они же напарники. Кисаме не поймет, Кисаме оттолкнет, наверняка попытается убить и никогда-никогда не полюбит Итачи. Или посмотрит холодно, с безразличием - это было страшнее смерти от его меча. Совершенно очевидно, что так и произойдет, если он узнает. Учиха думал об этом «узнает» постоянно, когда приближался к спящему Кисаме, который высыпается благодаря ему - обычно он спал чутко и нервно, глубокий сон в мире шиноби равен уязвимости. И Хошигаки просто невозможно было застать врасплох даже по ночам, джоунин Листа понял это, когда еще не использовал генджитсу на нем. Чаще всего ему снилась пустота, иногда те, кого он убил, иногда - убийцы, пришедшие за ним, еще реже - как убивают Итачи, - мечник, усилием воли открывая глаза, хватал самехаду и пытался угадать в темноте силуэт киллера, склонившегося над напарником, а потом услышать в ночной тишине чужое дыхание. Учиха говорил, что возводит защитный барьер в темное время суток с помощью печатей, но страхи не отпускали, и не понятно, чего он опасается - глупой смерти или остаться без Итачи. А потом Учиха влюбился. Днем старательно избегал случайных прикосновений широких рукавов с идущим рядом мечником Тумана, а ночью погружал Кисаме в генджитсу и держал за руку. Просто так, упиваясь собственной иллюзией взаимности - пожалуй, только это и помогало ему держаться на плаву. У Итачи не было весны юности. И остальных времен года тоже. Были недели поисков, месяцы изгнаний, сезоны скитаний и годы совместных с Кисаме командировок по всему континенту. Весна, зрелая и наивно неопытная одновременно, настигала джоунина только с Хошигаки. Немного приглушенная всей тяжестью бытия, испытанной Итачи, но она была и почти достигла зенита цветения. Кисаме ведь такой... надежный, притягательный и так нравится Учихе! Итачи был опустошен, но рядом с ним чувствовал себя переполненным, как тихое, чистое, без единой волны или тревожного всплеска озеро. Он честно ждал, когда это перегорит и ему надоест играть с Кисаме и зря изводить себя мучительными чувствами. Тщетные с самого начала ожидания не оправдались. Четыре года прошло с начала их совместной работы, три - с начала односторонней любви предателя Листа. Итачи считал его не уродливым, как многие, а по-мужски красивым, пусть даже и с акульими модификациями. Наверное, каждому, любящему душу, внешность любимца кажется самой прекрасной. Он не считал его и жестоким тоже, так как без необходимости тот не убивал, а с Учиха был заботлив и осторожен, будто с дорогой фарфоровой куклой. Итачи смотрит на спящего Кисаме и кончиком пальца касается его щеки, уколовшись о короткую и жесткую щетину. Склоняется чуть ниже, словно над добычей. Если бы Хошигаки не был заключен в генджитсу, то давно бы уже проснулся от бешеного и гулкого биения сердца Итачи. «Кисаме никогда не узнает» - мелькает в сознании, губы на мгновение прижимаются к самому уголку чужих тонких губ, скрывающих острые акульи зубы. Он отпрянул, будто мечник Тумана уже занес самехаду над ним. Тишина не выдала в ответ ни единого звука, покровительствуя жажде Итачи в тепле Кисаме и в самом Кисаме. Он опустился подле напарника на колени вновь и лаского провел рукой по замерзшему предплечью, слегка сжимая пальцы на запястье, а затем подцепил одеяло и натянул его повыше, до разрезов жаберных щелей на плече. Джоунин Листа возвращается к себе, снимая генджитсу и не замечая, что контроль над техникой слетел к чертям, сбитый уничтожающим шквалом его эмоций, а Хошигаки отлично притворяется спящим и скрывает крайнюю степень изумления. Утром Кисаме смотрел на него странно и настороженно. Вечно не выспавшийся Итачи, у которого залегли тени под глазами, ждал подвоха. - Выглядишь уставшим, - заметил мечник Тумана с завидным безразличием, стараясь не выдать, что он знает его маленький секрет. - Мучают кошмары, - соврал давно подготовленный к таким вопросам Учиха, с трагичным видом опуская глаза и принимаясь завязывать протектор, пересеченный глубокой царапиной. Резинка для волос медленно съехала с низкого хвоста Итачи. Черные, как вороново крыло, волосы рассыпались по спине. Прежде, чем Учиха успел заметить и сообразить, Кисаме взял отельный гребень в руки и тихо подошел к нему, садясь сзади. - Я помогу, - с нажимом произнес Хошигаки, захватывая массу волос ладонью и пропуская между зубцов их длинный черный шелк бережно, медленно. Джоунину Листа оставалось только послушно замереть и притихнуть. Мечник, чувствуя, что имеет на это полное право, затеял с ним какую-то опасную игру, «игру с огнем», добиваясь неясной цели, постоянно упускаемой из виду. Расчесывать волосы Учиха показалось ниндзя Тумана своеобразным удовольствием с долей некоторой интимности, в которой он чувствовал ограниченное обладание Итачи; его мягкая податливость словам и прикосновениям лишь больше пленила Кисаме, что походило на какой-то морок, нежели бытовую рутину. Стоило эластичным кольцам резинки стянуть черные волосы, как наваждение спало, но сладость его все еще медленно таяла. - Сегодня нужно связаться с нашими по поводу поручений, - напомнил мечник, развевая повисшую неловкость. Учиха кивнул. Оба отсчитывали время до следующей ночи. Напарники перекусили и отправились в путь до места свершения следующего поручения. День, проведенный в дороге, прошел бесцветно: оба старались держаться как всегда, хотя чувствовали себя немного скованно и неловко. С наступлением вечера и Итачи, и Кисаме одолевало некоторое волнение, звенящее в голосе. Когда они затушили свет, Хошигаки решил выпускать чакру заблаговременно - верный способ развеять или предупредить генджитсу. Ее едва заметный покров не дал слабому, сгенерированному мороку измотанного Итачи захватить разум и подчинить его себе. Мечник Тумана слышал тихую крадущуюся поступь. Джоунин сел подле него и положил голову на мускулистое плечо Кисаме - тот лежал на боку. Стоило Итачи вложить свою руку в мозолистую, грубую ладонь, как пальцы сплелись с пальцами. Внутри Итачи все разом замерло и затихло, не смея расслабиться, будто даже дыхание способно разбудить Хошигаки сейчас и открыть ему тайну напарника. Паранойя? Предатель Листа прислушался к ощущениям, концентрируясь на внутренней энергии, с ужасом обнаруживая, что чакра больше не покидает тело бестелесно и невидимо, а надежно заперта в своих протоках, восстанавливаясь. Кровь бешено запульсировала в висках, хлынула к щекам. Тело била мелкая дрожь. Итачи, как бы ни мечтал провалиться сквозь землю от неловкости, поднял взгляд на Кисаме. Его глаза отражали потерянные блики лунного света. - Ночные кошмары? - с нераспознаваемой интонацией хрипло поинтересовался Кисаме: ни насмешки в ней не было, ни жалости, ни безразличия; в ней невозможно было найти отклик на Итачи - это его пугало. Учиха молчал, опустив голову и не в силах сдвинуться с места - тиски пальцев мечника Тумана продолжали неволить тело, взгляд не давал душе успокоиться и стать свободной от гнета паники. Кисаме задал правильный вопрос - ночной кошмар Итачи, ужас стыда, воплотился сейчас, залил краской лицо, а грудь - липкой, холодной тревогой. - Итачи, - мягко окликнул Хошигаки и, не получив ответа, откинул одеяло и устроился рядом с юношей. Фаланги, оплетающие руку джоунина Листа, разжались и переместились выше, подарив нежной щеке свое осторожное, но настойчивое прикосновение - мужчина хотел, чтобы Учиха взглянул на него. И Учиха взглянул. Сколько ласки было в глазах напротив, хоть чужие губы и не трогала влюбленная улыбка! С каким обожанием и нежностью грубая ладонь двигалась по щеке и скуле к шее! Итачи пропустил момент, за который Кисаме приблизился к нему и мазнул губами по щеке у самого уголка его губ, и помнил только, как потянулся за поцелуем сам, слегка уколовшись о мужественную щетину Хошигаки подбородком, но это его ничуть не испугало. Он ощущал Кисаме так, как давно хотел ощущать, и ему было не от кого прятаться и нечего стыдиться - мечник сам, без всяких иллюзий, берет контроль на его тонким телом и уплывающим все дальше с каждым поцелуем разумом. Они смотрели друг на друга молча, долго и без улыбки, потому что у них было все серьезно, настолько очевидно, что слова - ни к чему. На мгновение отводили взгляд, скользя по разлетам ключиц, смятым постелям в пятнах лунного света, вскоре снова возвращаясь к созерцанию черт друг друга во тьме. И целовались. Итачи склонил голову к мечнику на грудь, потому что бессонные ночи и измотанные нервы давали о себе знать. Он прикрыл глаза, поддавшись разлившейся неге, слушая дыхание Кисаме и ускоренное биение сердца мужчины. Ресницы затрепетали в экстазе от мягких, но уверенных прикосновений к волосам, нежной щеке и плечу - словно Хошигаки не мог поверить в истинность происходящего, раз за разом нуждаясь в подтверждении, что Итачи теперь его, взаимный, реальный и осязаемый, а не бестелесная мечта. Обоих теснила необъятная, поглотившая сознание нежность, не оставляющая и шанса для голоса разума, да он и не нужен был сейчас. - Надеюсь, это не генджитсу... - услышал Учиха перед тем, как провалиться в глубокий сон. *** Яркий луч солнечного света ударил по приоткрытым глазам проснувшегося Итачи. Был примерно полдень, солнце почти достигло зенита; удивительно, что он проспал так долго и напарник не разбудил его. Что-то в воздухе, в комнате, в нем самом было новое, вытеснившее своей громадой прежнюю жизнь, надежно поселившееся тревожно-счастливым предчувствием. Итачи снилась его мечта, не существовавшая, не существующая и по-прежнему недостижимая - причина его полуденной эйфории. «Конечно, это был сон» - ни секунды не сомневался джоунин Листа, с грустью провожая недавнее сновидение. Он собирался вставать, чтобы окончательно развеять волнение. Непривычная, инородная тяжесть на талии, не дающая пошевелиться, заставила Итачи задуматься. Он медленно приподнял голову и посмотрел вниз. Его, прижавшись почти вплотную и мерно дыша в плечо, обнимал Кисаме.«И если так светла ночная тень, Твоей неясной тени отраженье, То как велик твой свет в лучистый день, Насколько явь светлее сновиденья» - все еще У. Шекспир, «Сонеты»
