Хрусталь

Знаю: волен ты не помнить Ни о чем и ни о ком, Ты падешь на сердце легким, Незаметным огоньком,— Ты как смерть вдали проходишь Алым, летним вечерком.

Дмитрий слишком отчетливо помнит, как сначала было хорошо. Каким ласковым, отзывчивым был Феликс, как взгляд его горел нескрываемым интересом. Ведь надо же, сам великий князь, влюблен в него. Желает его. Бредит им. Молодой эксцентричный граф. Эти его загадочные синие глаза, порочные губы, тонкий нос, ноздри которого непростительно часто были припудрены кокаином. Изящные жесты, томный голос, манерность сквозящая, бьющая в самое сердце. Устоять Романов не смог. Потом начались улыбки на балах, робкие касания пальцев, острое желание проводить время вместе, а после решительное сближение и страсть, вспыхнувшая словно пламя. Однако так было раньше. Сейчас все катилось куда-то к черту вниз. Романов мечется по комнате, как загнанный зверь, ловя на себе холодный надменный взгляд. — Я пристрелю тебя, Феликс. — Прекрати. К чему опять все это? — голос Феликса раздражающе спокоен. — Наши с тобой взаимоотношения напоминают мне фарс на провинциальной сцене. Внутри души Дмитрия что-то беснуется от этой напускной высокомерной сдержанности. — С кем ты вчера там в машине зажимался, уйдя с вечера? — С моим хорошим другом, — Феликс делает глоток шампанского, даже не пытаясь отрицать случившееся. — Ты всем своим друзьям такое позволяешь? — Мы с ним давно не виделись, поэтому и обнимались, он только вернулся из.. — Я видел, как он целовал тебя. Какая же ты дрянь! — вспыхивает Романов, перебивая. — Тогда зачем ты продолжаешь приходить ко мне, раз я, как ты смеешь выражаться, «дрянь»? — вкрадчиво спрашивает Феликс. Дмитрий стремительно пересекает комнату и оказывается рядом с графом нос к носу. Феликс звенящий, тонкий, словно хрусталь. И Дмитрию хочется ударить, разбить это стекло, порезав о него свои руки, испачкав алой кровью белые манжеты. Юсупов нагло вскидывает голову, словно говоря, ну давай, попробуй. Спустя мгновение раздается звонкая пощечина в оглушительной тишине, и бледная щека Феликса начинает пылать, а глаза блестеть. — Прости, — тут же опешив, шепчет Дмитрий. — Прости меня, Феликс. Сам не ведаю что творю, мне очень-очень жаль, мой дорогой, мой бесценный.. Ему не жаль. — Я не хотел этого, честное слово, — Дмитрий ловит руку Юсупова. Он хотел. — Не надо, — Феликс брезгливо выдергивает свои пальцы из чужой руки. Надо. Юсупов ненавидел всякую власть над собой, а Романов хотел обладать им всецело. Он хотел, чтоб никто больше не имел допуска к телу, а самое главное к сердцу Феликса. Одержимый своей любовью, он хотел выпить его, словно дорогое вино, всего без остатка, чтоб другим не досталось ни капли. Но Феликс понимал, что не может отказаться от своего образа жизни, хоть и пытался. Когда Дмитрий возжелал урезать его свободу, он воспринял это очень болезненно. Слишком быстро ему наскучило, слишком остро он желал новых ощущений, восхищений, удовольствий. Похоже, он не мог измениться ради чьей-то прихоти. Внезапно Дмитрий резко прижимается губами к губам Юсупова, и крепко обвивает его талию руками, ощущая, как чужие ладони упираются ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. — Тебе лучше уйти, — предостерегающе говорит Феликс, уворачивая голову. Но Романов и не думает уходить, настойчиво прижимаясь губами теперь к шее графа, принимаясь выцеловывать. Чувствует вкус его кожи, запах его волос. Феликс напряжен и демонстративно отстранен, словно всем своим видом показывает, что это лишнее. Дмитрий ждет, когда он скажет ему «довольно» или что похуже. Однако спустя минуту настойчивой ласки, с губ графа срывается полувздох полустон. И это сладкое придыхание свидетельствует о том, что происходящее действие не похоже на насилие. Делать что-то с Феликсом против его воли, Дмитрию совсем не хочется. Романов с упоением понимает, что граф не может ему противостоять. Тело его словно просит этой ласки, судя по тому, как Юсупов странно ерзает, когда рука Дмитрия настойчиво проникает к нему в штаны. — Все еще хочешь, чтоб я ушел? — спрашивает Дмитрий, дабы в конец убедиться, что не вымогает эти реакции. Второй короткий стон, слетевший с губ Феликса, позволяет Романову продолжить, и он опускается перед ним на колени. Знает, что этот жест покорности понравится графу. Сам великий князь встает перед ним на колени, чего еще тебе надо, Феликс? Раз он не может ему сделать очень больно, тогда он сделает ему очень хорошо. Собьет всю спесь хотя бы так. Губы Романова мягко обхватывают член горячим кольцом. Он погряз в Феликсе абсолютно, пропитался как ядом этой любовью. И сейчас, наблюдая, как Юсупов прикрывает глаза, облизывается и сглатывает слюну, Дмитрий хочет, чтоб больше никто и никогда не видел все это. Чтоб таким уязвимым, открытым и заласканным он был лишь с ним. Ведь уже скоро очередной «хороший друг» будет целовать Феликса, трогать где вздумается и красть своими руками тепло его тела. И Дмитрий ничего не сможет с этим поделать. Но сейчас, сейчас он здесь, в его рту, его горле, под его ладонями. Горячий, изнемогающий, дуреющий от ласки. Романов вдыхает обостренный запах его желания, заполняет им все легкие, продолжая совершать порочно-ритмичные движения головой, чувствуя, как легкая дрожь пронзает тело графа. Феликс кончает, издавая какой-то сладко-судорожный всхлип. Дмитрий сглатывает, ощущая знакомый вкус. Отстраняется лениво, но с пола не поднимается, да и вытирать рот тоже не спешит, пусть Феликс видит свой грех на его губах. Ему всегда нравилось то, как выглядит Юсупов после того как кончит, расслабленный, расфокусированный, словно сбитый с толку. Он смотрит в эти затуманенные синие глаза и отчаянно ищет на их дне хоть какое-то подобие любви. Дмитрий ощущает, что у него колом стоит, но он более чем уверен, что после этой пощечины, с его возбуждением разбираться никто не будет. Не удосужившись даже подтянуть штаны, Феликс судорожно переводит дыхание и, беря бокал шампанского, делает глоток. Смотря на Дмитрия сверху вниз он говорит: — Что ж, извинения приняты. Теперь можешь идти.