От Смоленска до Сантандера

– Тревога! Французы! В отдалении зазвучали выстрелы. Послышались крики, приказы, цокот копыт… Очевидно, силы Наполеона окружили их, воспользовавшись тем, что командующие решили дать войску передышку в Будышине. Шура стиснула зубы: как же противно было чувствовать своё бессилие! Скорей бы уже ей сняли перевязку! Ведь все её сослуживцы – там, в гуще битвы, а она в этом глупом обозе… Даже рукоделием для армии, которым развлекались её подружки-соседки в Смоленской губернии, и то из-за перевязки не заняться! – Отходим! – закричал снаружи полковой врач. – Демьян, трогай первым! У тебя тяжелораненые! Васька, твоя телега следующая! У Шуры оборвалось сердце. Опять отступление? Что же это такое? Не гидра ли многоглавая этот Наполеон? Его разбили, а он сильнее прежнего делается! Господи, а что с её отрядом, который, конечно же, в полном составе рванулся на передовую? Что, если не поцелует её больше любимый Митя, не затянет развесёлую песню, не увидит она больше его лихо размахивающим саблей на всём скаку? А Винценто – неужели больше не видеть ей его приветливой улыбки, неужели ему, так дорожившему честью и преданностью, суждено погибнуть от руки бывших союзников? Верный старый Иван, воспитавший её с колыбели, Васильев, Пелымов, Ртищев, Станкевич – что с ними со всеми? К горлу подкатил комок. Ну как же отвратительна эта неизвестность! Верно Винценто недавно сказал, что в битве легче. А что, если именно сейчас она могла бы помочь ему, Мите и всем остальным, будь она здорова? Ну почему она не следила за собой при Лютцене? – Доктор, принимайте тяжёлых, – раздался незнакомый голос. Телега замерла, и врач с помощью незнакомого Шуре адъютанта внёс на неё двоих человек, измазанных в крови и грязи. Шура пригляделась – нет, не из её ребят, чужие… Не успел адъютант отдать честь и уехать, а врач уже занялся ими. Так повторялось ещё не раз. Даже когда Шуре удавалось немного задремать, она то и дело слышала стук копыт и новое «Доктор, принимайте» – и сон пропадал, как не бывало. Бой окончательно прекратился лишь к середине следующего дня. Как объяснил один из раненых, маршал Ней что-то расслабился, и поэтому русско-прусское войско сумело пройти мимо него. Пройти, отступая. А ближе к вечеру рядом с обозом объявился потрёпанный, унылый, но – слава Богу! – не понёсший новых потерь отряд Васильева. Не слушая протестов врача, Шура поспешно встала и спрыгнула с телеги, тут же оказавшись на руках Мити, закружившего её в воздухе. – Ай, осторожнее, повязку собьёшь, – она смеялась и плакала одновременно. – Я уже не чаяла увидеть вас снова. Непривычно мне в стороне от битвы. Винценто, и ты жив! Иван, ты в порядке? – едва Митя опустил её на землю, её окружили остальные. Если не считать того, что Винценто на её дружеское объятие ответил довольно скованно – понятно, снова где-то расшибся, везёт же ему на неудачные падения, – раненых не было ни одного. В радостной встрече даже боль от нового поражения немного притупилась. – Разобьём французишек, никуда они не денутся, – сказал Митя. – Прошлым летом мы вон тоже сперва отступали, а потом что? То-то и оно. Разобьём как миленьких.