От сердца до пламени

— Как же так… — грустно прошептал укутанный в шерстяной плед мужчина лет двадцати пяти, подойдя к нише в каменной стены. Когда-то здесь стояли книги. Пробежав взглядом, он различил среди глиняных фигурок одну книгу — небольшую, старую и покрытую толстым слоем пыли. — Последняя, — выдохнул Алексей Бустин, и мельком взглянул на свою рукопись, над которой он бился последние несколько лет. Он вернулся к камину с еле-еле тлевшими углями. *** Странно, но уже сейчас в душу ещё молодого, но побитого жизнью писателя, вселились безразличная пустота и равнодушие ко всему: к своей жизни, уже ставшей никчёмной, к смерти, к тем идеям, за которыми когда-то шёл. Всё стало пустым. Алексей даже усмехнулся, когда в памяти вдруг всплыли отдельные мгновения из его жизни. Это были летние дни и первый майский гром, разливающейся по небосводу весёлыми перекатами, первые попытки издать свою повесть, с треском, впрочем, провалившиеся… когда-то друзья назвали его писателем, которому суждено перевернуть понимание мира и сути, но перевернул он лишь свою жизнь… вспомнил, как призывал к восстанию, помнит оглашение суда… и вот, до чего он докатился? — замерзает посреди Сибири в ссылке. Это всё происходило так давно и так далеко, что порой Алексей задумывался, а было ли это? А сейчас было просто холодно. На улице билась метель, а землянка уже четвертый день занесена сугробами, так что уже всё равно… Мужчина в первые дни сжег небольшой стол, табурет и даже стакан, выточенный им прошлым летом — единственное, сделанное из дерева среди скудной утвари его жилища. После пошли в ход несколько старых книг, две из них он выменял у такого же заключенного, каким был, на пару хорошей обуви — подарок от жены; три — привез с дома, и именно их он хранил до последнего, пока пальцы не окоченеют, а вот ещё одну — «подарок от начальства» Алексей со злостью разорвал и первой кинул в топку… И, как ни странно, всё это было ради того, чтобы прожить ещё хоть чуть-чуть. Он не любил этот мир, но не мог не бороться за свою жизнь до последнего, он верил, что живет не ради себя, не ради кого-то ещё, он живет ради Человечества, которое его даже не понимает. В Алексее всегда было желание жить, не сдаваться до последней минуты, он любил жить, даже когда общество его отвергло, писатель Бустин не переставал творить и жил этим. Если бы вы встретили его три с половиной года назад, когда Алексей впервые оказался в этих местах, — вы бы не узнали в этом веселом, бодром и жизнерадостном человеке с искорками в карих глазах того, кто сейчас, несколько лет спустя, после каторжных работ и всех трудностей, сидел перед камином в полутьме землянки, вырывая странницы книги, чтобы кинуть в огонь и прожить ещё минуту. Теперь он, измотанный работой, жилистый, с жесткими волосами и давно не бритой бородой, сидит и смотрит на то, как пламя уничтожает первый лист, брошенный в огонь. Его взгляд мутный, как слюда, вставленная вместо стекла в маленькое оконце у самого потолка. *** Алексей Бустин посмотрел на обложку книги и ухмыльнулся, вспомнив, что когда ему было шесть лет, эту книгу подарил крестный, и на обложке все ещё можно было разобрать изрядно потертые буквы: «Избранное». Писатель прикрыл глаза, и прочитал наизусть отрывок из неё: «Буря мглою небо кроет, Вихри снежные крутя; То, как зверь, она завоет, То заплачет как дитя… То по кровле обветшалой Вдруг соломой зашумит, То, как путник запоздалый, К нам в окошко застучит…» Да, Пушкина он всегда любил и многие стихи великого поэта помнил наизусть. Алексей и не заметил, как бросил вторую страницу, третью, увидел лишь как начали тлеть края, и лист со словами: «Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей!» вспыхнул ярким огоньком и мгновенно прогорел, почернел. Остался лишь пепел, а мужчина уже подкинул следующий, пытаясь хоть как-нибудь согреться, и ещё, и ещё, и вот тепло начало лизать пальцы писателя, протянутые к самому пламени. Алексей четко проговорил последние строчки Пушкина, и слезы навернулись на глазах, от дыма ли? : «Выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей…» — Да, насчёт выпить было бы не плохо… но, вот проклятье, кружку я ещё в первый день сжёг, пфхвх, — Алексей рассмеялся этому замечанию, но вскоре смех перешёл в надрывистый кашель. Уже несколько дней его мучал сухой, удушающий кашель, писатель знал, что это, скорее всего, разыгралось воспаление легких, и немудрено! Прошёл час, или полтора — следить за временем было трудно, ресурс «Избранного» был исчерпан, уже начала прогорать обложка и поэтому Алексей резко встал, медленно подошёл к нише в стене и взял свою рукопись. Посмотрел на неё, словно извиняясь, перед кем? Перед собой, или перед своей повесть, которая так и «не увидела свет», или же перед «светом», которому уже никогда не выпадет шанса прочесть её. Он вернулся к камину и сел на тряпки, которые кое-как да защищали от холода, исходящего от каменного пола землянки. Писатель ещё несколько мгновений не отрывал взгляд от повести, но когда понял, что еле красные угольки вот-вот погаснут, быстрым движением взял первый лист с названием и почти рефлекторно кинул его. Пожелтевшая бумага потемнела прямо на глазах и затлела, пожирая название: «Среди людей — между путей». Алексей задержал дыхание и судорожно выдохнул, когда от листа остался лишь серый пепел… Потом он быстро просмотрел страницы, выбрал несколько из них — в основном, перечеркнутых и пустых — и кинул их камин, несколько минут света у него теперь было. Бустин начал просматривать свою повесть более детально и, почти каждую пятую, а то и чаще, страницу откладывал в сторону, отметив как особо ценную. Туда пошли страницы о первой встречи главного героя с обществом, а так же странница №35, где он очень ловко подметил перемену характера человека, когда он прошёл весь путь от клерка до одного из главных, с надутыми щеками, командующего Собранием Думы. Сам Алек никогда не любил таких людей, и даже не потому что они ничего не делали в своей жизни, нет, просто они были по сути своей коварны и беспощадны, эгоистичны и алчны, а за такими обычно ничего нет, ведь такие создания - пустые… Автор усмехнулся собственной прозорливости, и начал читать следующую страницу. *** Пересмотрев всё произведение, Алексей разложил все странницы по разным стопкам, условно обозначив их как: Ценные, Пустые, хотя они были полностью исписаны и Простые, но которые было жаль относить к Пустым. «Ценных» было сравнительно немного, примерно одна четвертая часть от всей повести, «Пустых» было тоже примерно так — немного, а «Простые» составляли основной объём работы. Алек разложил перед собой все любимые страницы и смотрел на них, так влюбленно, словно забыл о холоде, ведь даже один вид этих строк согревал больше любых костров. Не знаю, сложно объяснить, но эта повесть давно стала частью писателя, и быть может, в который раз соединившись, стало не так холодно, не так одиноко в этом мире? И вдруг всё погрузилось во тьму. Залюбовавшейся своим детищем, творец и не заметил, как костер полностью прогорел, и остались лишь красные переливающиеся угольки. Писатель рефлекторно кинул на них пару «пустых» страниц и попытался раздуть пламя. А потом что-то задело его, и он смял добрую половину простых и пустых страниц, и зло бросил их в камин. Бумага вспыхнула и яркий свет неожиданно осветил все помещение. Глаза писателя, уже привыкшие к полутьме, заболели от жгучего света, но он не мог закрыть их, видя, как пламя безжалостно пожирало его страдания, смятения, упреки и слезы, выведенные на бумаги темными чернилами… Алексей тут же подкинул в камин оставшиеся среди простых страницы, и опять лишь смотрел … А потом несчастный писатель перевел взгляд на последнее, что осталось от его, когда то важной для кого-то, повести. Он перечитывал и перечитывал, упиваясь смыслом фраз и их звучанием, его глаза горели, или это просто плясали блики от костра? Но вот настало время бросить возлюбленные страницы в огонь. Писатель взял одну из них, и аккуратно, любя, положил на тлеющие угли, покрытые пеплом простых страниц, и автор долго любовался с какой удивительной красотой может гореть бумага, выгорать чернила, которые несли смысл в мир, от сердца писателя до огня в топке землянки… Ещё одна страница, и ещё одна, и ещё… и опять эти влюблённые глаза… И, вот, осталась последняя. Почему Алексей Бустин выбрал её? Потому что на ней был рисунок, точнее просто клякса, размазанная по листу. И лишь Богу известно, почему эта, казалось бы замаранная страница, приглянулась Алексею. А, вот, кажется, причина — над кляксой было не законченное предложение: «И всё и все, кто был или будет отвергнут, познают тайну пламени и возродятся из серого пепла, когда Человечество…- а дальше была клякса, и как не пытался творец, он не мог вспомнить, что написал тогда. Алексей не мог отдать небытию эту страницу, и потому сложил ее вчетверо и положил за пазуху, на сердце… Он закрыл глаза, ощущая, как приятное тепло разлилось по телу, но оно было обманом, лишь его иллюзией. Угольки погасли. И сердце его ударило в последний раз. *** Через две недели настала оттепель. Сошли снега и люди вломились внутрь, уже не веря, но надеясь найти Алексея живым. — Сдох он…- грубо сказал один из вошедших людей. — Но собаке — собачья смерть! За просто так в ссылку не посылают! Выноси его.-закончил он и плюнул. Душа Алексея сидела на крыше землянки и держала свою повесть, обнимая её… смотрела на солнце, любовалась природой, словно родившейся заново… и вдруг он вспомнил о той последней странице, пересмотрел всю стопку — нет, полез за пазуху — нет… Она осталась там, в том мире, к которому Алексей уже не имел никакого отношения… Но и это было уже не важно. За эти две недели он многое понял. Ему открылась истина. А раз люди не приняли его, может, его поймет кто-то другой? Может и он что-то поймет… — Прощай, забытое сознание, прощай! Я уже не вернусь! — промолвила душа писателя и замолчала, уже навсегда.