Когда минутная стрелка пройдёт семьсот шестьдесят километров

Порой что-то большее кажется невозможным, но всего лишь не хватает решительности. Искренности. Тогда, в Лондоне, в ночь на двадцать первое ноября, когда опадали с деревьев красные листья, а в воздухе витал запах мокрого асфальта. Дождь стучал. И юношеские сердца. «Никто не отважен настолько, чтобы не испугаться неожиданного», — выбито иссиня-чёрной краской на одном из рёбер. Чонгук тогда пальцами скользил по ним, считал. Ни одного не упустил. А Гай Юлий Цезарь будто бы знал… Будто бы знал, что не хватит смелости. Вспомним? Столик заказан ещё за месяц, ведь попасть в «Том Эйкенс» действительно тяжело — один из самых знаменитых ресторанов традиционной британской кухни в Лондоне. Семь вечера. Тэхён ёрзал на мягком стульчике, пытаясь усесться удобнее, и попутно рассматривал интерьер вокруг. Современно. Нет кричащих оттенков, зато есть игра контрастов (чёрного, белого) и полутонов (серых, бежевых и коричневых). Мебель деревянная, с серыми вставками, а стены — тоже такие, будто ничем неприкрытый бетон. На самой дальней он рассматривал надписи, но уже и не вспомнить, что были за цитаты. Стена ближе — чуть зеркальная, так что не упустил возможности заглянуть пытливо, поправляя выбившиеся из-за уха пряди тёмно-каштановых волос. Зеркала от пола и до потолка — тоже были: то тут, то там. По залу россыпь столов на четыре человека, но за одним из них — лишь двое. Официанты приветливо улыбались, занимались умело сервировкой, пока Тэхён удивлялся цветущему кактусу — чуть вытянуть руку. Распустившийся цветок был фиолетовым и выглядел очень нежно, хотя само по себе растение — колючее. Омегу передёрнуло, как только представил, что случайно можно напороться на острые иголки. Место уютное, а днём наверняка очень светлое. Сейчас же — обстановка чуть интимная, слышна приглушённая музыка, светятся приятно одинокие торшеры, а в воздухе витает ненавязчивый запах цитрусовых. — О чём задумался? — вырвал из мыслей родной голос, прекрасно дополняющий очарование вечера, и Тэхён улыбнулся, заглянув в глаза напротив. Такие же — цвета жжёного сахара, но не асимметричные, в отличии от его собственных. — Здесь чудесно, — признался честно, кивая официанту, что расставлял блюда, в знак благодарности, и принялся рассматривать ужин, появившийся перед носом. Какой сервис: быстро управились! И качественно! Тэхён после перелёта голоден, да ещё и днём не удалось перекусить, так что за обе щеки уминал картофельное пюре, взбитое в пену, и грибочки, которые почему-то подавались в рюмочке. Вместе с этим слушал Чимина: он ел мало, а болтал много. О том, о сём. Тэхён пробовал устрицы, активно кивая на рассказы брата, а он ему и свои порции подсунул, широко улыбаясь, потому что, оказалось, на какой-то диете. — С каких это пор? — удивился Тэхён, приоткрыв рот, отчего содержимое чуть не вывалилось, но Чимин, хихикая, придержал ладошкой подбородок, чуть нависнув над столиком. — Ой, Тэхён-и… — вздохнул он, поправляя воротник клетчатой блузы, разглаживая складочки на рукавах. — Есть парень, который мне нравится… Хочу для него быть самым-самым, — он руками обхватил свои покрасневшие щёки, оперевшись на поверхность, и мечтательно поднял ввысь глаза. Тэхён повторил за Чимином, пытаясь понять, что ему там мерещится. Но не понял. Чимин старше на два года, он пример для подражания и, честно, — произведение искусства. У него медовая кожа, сияющие коричневые волосы, которые постоянно зачёсывает пальцами наверх, открывая ровный лоб; маленький нос, пухлые губы и милые щёки. Но это не значит, что ему нужно убавить веса! Всё прекрасно! — Ты же альфа! Наоборот крепче должен быть! — возмутился Тэхён, размахивая вилкой над столом, а старший только рассмеялся на это. У каждого своё представление о правильном. Тэхён, кстати, на брата не особо похож: лишь цветом волос да глаз. Они оба пахнут жжёным сахаром с примесями корицы, но у младшего аромат слаще, оттого он и скрывает его — не нравится. Приторно. — Может, выпьем? — улыбнулся омега, хитро прищурив глаза. А Чимин в ответ длинными пышными ресницами «с удовольствием». Тэхён тогда довольно хлопнул в ладоши, схватив винную карту, и принялся увлечённо выбирать вина. За свои двадцать лет на многих вечеринках был, изобилие напитков испробовал, но вот так с братом сидели впервые: мирно и тихо. Омега приехал пожить на недельку, развеяться, посмотреть Лондон, вдохновиться. В небольшом портфеле, что он повесил на спинку стула — куча разных листов и карандашей. Скетчи будет рисовать после увиденного, чтобы часто вспоминать с грустной улыбкой. Чимин закатал широкие рукава, а Тэхён повторил за ним, бросив предвкушающий победу взгляд. То, что Тэхён младше, омега, да ещё и у Чимина какие-то там проблемы с парнями, не значит, что кто-то даст ему фору. В алкогольном поединке все равны. Тем более — за пределами Кореи. — Не ухмыляйся так! — надул альфа губы, размахивая тоненьким пальчиком. В такие моменты он совсем не оправдывает свою сущность. — Я тебя сделаю, — и секунды не прошло, как опрокинул в себя целый бокал красного! Тэхён распахнул широко глаза, наблюдая за тем, как Чимин довольно облизывается, и сглотнул, подхватывая свою порцию. — Мне двадцать, а не пять, — подмигнул ему, залпом выпив содержимое. — Первым сляжешь ты, — поставил с громким стуком бокал на столик, вытирая влажные губы салфеткой. Чимин рассмеялся, звонко-звонко, а омега не смог ему противостоять. Их алкогольные баталии никогда не вызывали одобрения у окружающих, но тогда, кажется, никому не было дела. Столик подальше от остальных, за окнами — темно, а в кошельках стремительно пропадали деньги. Кто платит, тот и развлекается. Бокал за бокалом, красное, белое… У альфы раскраснелись щёки, и Тэхён ткнул пальцем, смеясь, а свои он видел вообще? То ли душно, то ли они переборщили с выпивкой, но, что важнее, — весело. Этого и добивались. Тэхён время от времени сдувал чёлку, что маячила перед глазами, когда официант время от времени приносил бутылку за бутылкой. В такие моменты омега сытым котом улыбался в знак благодарности, явно охмелев. Опьянев, точнее. — Родители заставляют идти в универ… — нахмурился, вновь уцепившись взглядом за кактус. — Зачем мне, творческому человеку, какой-то диплом?! — взмахнул руками недовольно, жаловался, а Чимин посмеивался в ладошку. Тэхён и правда забавно выглядел. Обиженный ребёнок. — Я же рисую! Себе, на заказ! У меня есть деньги! — вынул резко кошелёк из карманчика портфеля, повертев перед носом. — Зачем мне учиться?.. — уставился на брата. Тот поджал губы, вздёрнув подбородок, и изо-всех сил старался не смеяться над такой душераздирающей проблемой. А Тэхён заметил! В глазах — одни лишь смешинки, так что махнул на него, безжалостного, рукой, подняв свой бокал, и в приглашающем жесте кивнул. — С наступающим алкогольным опьянением! — прикрикнул шёпотом, когда соприкоснулись стеклянные ножки. — Уже, — засмеялся Чимин. У них на эту неделю планы ого-го! Брат взял на работе отгул, так что сегодняшними туристическими походами не ограничатся точно — впереди ещё много неизведанных улиц, достопримечательностей и разговоров о ерунде. Чуть раньше, когда Тэхён и Чимин жили вместе в Сеуле, в родительском доме, их общение было напряжённым. Как и полагается родным братьям. А потом всё заиграло новыми красками: Чимин переехал в Лондон, плюнув на все свои прошлые неудачи, и радуется жизни, зарабатывая деньги, будучи офисным работником. Тэхёну бы такое наскучило, но вот альфа говорит, что самое то. Он, кстати, идёт на повышение! Перед глазами у Тэхёна черти заплясали, он лишь и мог, что жмуриться, потирая переносицу. В голову пришла идея ополоснуть лицо прохладной водой, так что, дав альфе напутствия по поводу выбора закусок и обещание, что по возвращению покажет мастер-класс, пошёл в уборную. Исчезал под смешки, но это лишь раззадоривало. Запомнилось в помещении мало, но точно — изысканность в каждой плитке, на которой два раза подскользнулся, когда умудрился расплескать воду. Слава богам, что умыться смог, чуть протрезвев. В отражении смотрел на Тэхёна взлохмаченный паренёк. Волосы, отреагировав на смену климата, начали виться, а глаза потемнели. Должно быть, из-за алкоголя. Ладошками похлопав по горящим щекам, омега кивнул себе, как старому знакомому, и рванул покорять алкогольные вершины. Первое, что заметил — музыка громче из колонок, встроенных в стену, и смех со стороны того столика, за которым успел напиться. — А он мне говорит: «Я обручён!» — послышалось мелодичным голосом за доли секунды до волны смеха. Возле Чимина сидел омега, а так же напротив, рядом с местом Тэхёна. Все увлечённо болтали, как давние знакомые, и смеялись над глупыми шутками. Тэхён порадовался пополнению компании, зашагав активней. — Тэхён! — брат лениво махнул рукой, указав на новых знакомых. — Они тоже корейцы, представляешь?! — Замри! — выкрикнул один из, заставив прирасти к паркету, а затем почувствовать на себе удивлённые взгляды. — Ты что, клонировал мой гардероб? — рассмеялся мальчишка чуть младше, тоже поднимаясь на ноги. Тэхён знатно округлил глаза, скользя снизу вверх по незнакомцу. Точно такие же ботинки — с грубой подошвой и кучей разноцветных завязок, только у Тэхёна тщательно завязанные бантики — на виду, а у другого омеги — спрятаны. Широкие джинсы с высокой талией, отличающиеся лишь оттенком: у Тэхёна — темнее на пару тонов, но такие же синие. И ремни разные. Но водолазка! Точно такая же — цвет мраморный, ворот повыше. — А куртка?! — взбудоражено послышалось от мальчишки, и Тэхён тут же бросил взгляд на гардероб, пытаясь её найти, но, увы, затерялась среди прочих. — Ну, — замялся, пытаясь жестами обрамить контуры, — такая чёрная, оверсайз, — подбирал слова еле функционирующим языком, медленно моргая. — Да вы что! — Чимин хлопнул в ладоши, тут же пригубив вина. — За вас — близнецов! — расхохотался, чокаясь бокалом с омегой, что сидел напротив. Тот улыбался широко, сверкая белыми зубами и дёснами, постоянно заправляя пряди светлых волос за уши, и рассказывал Чимину какую-то историю, так что они двое быстро позабыли о своих друзьях. — Это Юнги, — вздрогнул Тэхён, наконец уставившись на омегу. У него плавные черты лица, только скулы — резкие, глаза круглые и необычно-красные, даже розовые, словно виноградинки, и запах в воздухе витал, конечно же, соответствующий. А ещё и вперемешку с вином… Такое хорошее сочетание. Волосы, с одной стороны прищепленные заколкой, соответствовали: ярко-розовые, будто ненастоящие. — А я, — протянул он руку, заставив обратить внимание на россыпь мелких татуировок, — Чонгук. Каждый день встречается на пути множество разных людей, но этот омега удивил! Дело не во внешности, а в какой-то незримой энергетике, харизме! Его глаза блестели, смотря из-под пушистых ресниц, а тонкие губы то и дело растягивались в полупьяной улыбке. Приветливой. Милой?.. — Тэхён, — пожал руку, будучи чуть поражённым. Ким же совсем обычный! Не то чтобы ему было неуютно… Пофиг. Ждёт вино. Захотелось выпить побольше. Без причин. — Слушай, — Чонгук перехватил запястье Тэхёна, когда тот потянулся к своему бокалу на столике, и заглянул в лицо с огоньком в глазах. Он до этого уже успел всё рассмотреть: гармонично переливающуюся в тусклом свете медовую кожу, потемневшие глаза и каждую родинку на лице: на необычных и губах с чётким контуром, щеке, на кончике носа и нижнем веке. — Потанцуем? Тэхён удивлённо оглянулся по сторонам: никто не танцует! Это место не для подобных развлечений… — Прекрати сомневаться! — обиженно протянул омега, всё так же не ослабляя хватки. — Мы тут первый и последний раз! Я — точно, — он подмигнул задорно, отпустив руку, и сам подхватил изысканно два бокала. Тэхён запомнил лишь то, как смеялся, когда всё же пришлось тащиться за омегой чуть дальше от столика, чтобы не мешать остальным, как отпивал вино из бокала, что держал в руках не сам, а в ушах громче стучали музыкальные ноты. А мелодия была спокойной вообще-то, тихой, отчего-то воспринималась иначе, вот и всё. Руки вдруг на изящной талии, а собственную аккуратно обвил Чонгук, пытаясь не расплескать вино. Тэхён поймал себя на мысли, что это странно — зарываться носом в мягкие волосы, вдыхать виноградный запах, двигая бёдрами в такт движениям младшего. Он прижался щекой к плечу, улыбаясь, и просто наслаждался моментом. Здесь и сейчас. — Танцевать с незнакомцем удивительно, разве нет? — послышалось бормотание, и Тэхён согласно кивнул, не колеблясь и секунды. Их движения разрезали несмело воздух, а некоторые посетители мечтательно улыбались, наблюдая за тем, как безрассудно танцуют два парня в ресторане, обнявшись. Ладони загорелись, когда Тэхён решил ими провести по линии хребта вниз, а затем обратно. Не случалось раньше подобного: не хотелось дотрагиваться раз за разом; будто бы по велению танца, придвигаться плотнее. — Это странно, — прошептал на ухо Тэхён. Чонгук точно слышал в его голосе улыбку, так что не смог сдержаться и сам. — Совсем немного, — омега смешно сморщил нос, чуть отодвинувшись, и посмотрел на губы, сдвинув к переносице брови. — До дна? — выпутался он из почти невесомых объятий, протягивая Тэхёну бокал, а потом просунул свою руку, зацепившись локтями, под ошарашенный взгляд сахарных глаз. — Это безрассудно, — поджал забавно губы Тэхён, намекая, что брудершафт совсем не к месту, как и любые подобные выходки… — Верно, — коротко кивнул Чонгук, на выдохе прижавшись губами к родинке Тэхёна на нижней. Их руки зажались между телами, а алая жидкость застыла, как и каждый из них, прикрыв глаза. Губы предательски обмякли, стоило Чонгуку шумно выдохнуть, скользнув чуть выше, и вцепиться свободной рукой в плечо. Хотелось бежать, потому что… Хотелось остаться. Совершенно непохожие чувства накрыли с головой, неожиданные, и Чонгук ждал, когда его оттолкнут, не решаясь на большее. Пока Тэхён тоже не решался. Оттолкнуть. От робкого поцелуя стучало быстрее сердце. Тэхёну хотелось схватить его и попросить успокоиться, потому что так нельзя! Потому что он целовался однажды на вечеринке с незнакомым человеком и ничего такого не было. Никаких мыслей. И не должно быть, ведь он достаточно пьян, чтобы не волноваться о подобном. — Чонгук! — омеги вздрогнули, резко отпрянув друг от друга, и повернулись на обеспокоенный голос Юнги. Тот махал им из-за столика. — Вы чего там застыли? Идите сюда, — плечи Тэхёна резко расслабились от облегчения, что их не поймали, а Чонгук рванул к столику, спешно оставив свой бокал вина на подносе проходившего мимо официанта. Тот улыбнулся понимающе, буркнув что-то вроде «ох уж эти подростки». Как по заказу: Чонгук сидел напротив. Для чего? Чтобы смотреть ему в глаза и не знать, что делать? Тэхён натягивал рукава на пальцы, пытаясь защититься от самого себя, пока Чимин нахваливал Юнги. Странно получилось однако… Поцелуй с омегой?.. Тэхён замотал головой, пытаясь прийти в себя, и чуть не подскочил на месте, когда заметил пристальный взгляд Чонгука на себе. Тот выпячивал обидчиво нижнюю губу, хлопая быстро ресницами, и так же, как кареглазый, совершенно не обращал внимания ни на что вокруг. — Мы улетаем утром, — заставило напрячь слух. Юнги под боком активно жестикулировал руками, светлыми глазками прожигая Чимина. Тот, кстати, совсем не любит пломбир… — Неделя в Лондоне выдалась замечательной! Мы с Чонгуком побывали везде, правда! Жаль, что пора возвращаться: нас в Пусане заждались, — он вздохнул, закинув ногу на ногу. Чонгук каким-то обеспокоенным взглядом скользил вокруг, резко вскинувшись, когда в голову пришла безумная идея. — Я сейчас, — кивнул он быстро, поднявшись из-за стола. Тэхён хмуро провожал спину омеги, но решил отвлечься. От греха подальше. Он не должен думать о глупостях. — …птица уронила перед властителем Персии несколько зёрнышек, которые в скором времени проросли, — рассказывал Юнги, осматривая опустевшую бутылку вина. — Из них выросли ветвистые деревья, они дали множество плодов. Царю очень нравился их сок, но однажды ему принесли едва подкисший, отчего он рассердился и приказал его спрятать. Через несколько месяцев одна из рабынь, любимица царя, захотела умереть, потому что страдала от невыносимых головных болей. Она решила, что та бутылка сока, которую не одобрил царь, ей как-то поможет, поэтому выпила всё до дна. Она упала без чувств и проспала несколько дней, а когда проснулась, то стала бодрой и здоровой. Весть о таком чудесном исцелении дошла и до царя, поэтому он назвал сок «царским лекарством». По-нашему — «винчик», — рассмеялся он, запрокинув голову. — Как я благодарен той рабыне! — Да уж, и не поспоришь, — улыбнулся Чимин, пытаясь закинуть виноградину в рот. — Знаете, парни… — Я украду кое-кого! — послышалось слишком громко сзади, заставляя испуганно округлить глаза, а Чонгук, добежав до столика, схватил за руку удивлённого Тэхёна, не забыв о его портфеле, и рванул к выходу, сильнее в руках сжимая две курточки, что забрал из гардероба. Куртку Тэхёна пришлось украсть! Выбежав из ресторана без верхней одежды, пришлось поежиться от осеннего холода, но никто и не думал останавливаться, почему-то продолжая бежать. Под ногами шуршала опавшая листва, которую безжалостно давили грубые подошвы ботинок, а в нос ударял запах дождя, который вот-вот начнётся, судя по небу, и винограда. Чонгук сжимал крепче ладонь Тэхёна, посмеиваясь над ситуацией, когда они проскальзывали мимо улочек и обескураженных прохожих, что в столь поздний час уже спешили по домам. Столкнувшись с несколькими, омеги бегло извинялись, виновато хихикая, продолжая куда-то спешить. Через дорогу без пешеходного перехода, сигнал машин. Уайтхолл. Главная городская артерия. Центр Лондона. Днём Чимин увлечённо показывал каждое правительственное здание, рассказывал о памятниках, расположенных по бокам… А Тэхён только помнил об этом, но не видел и не обращал внимания, когда перед глазами всё плыло из-за бега и навернувшихся слёз от холодного ветра. Помнил о том, что на улице ни жилых домов, ни магазинов, ни ресторанов… А сколько они так бежали?.. Чонгук остановился, тяжело дыша, и облокотился руками о колени, мотая головой. «Вот дураки», — в мыслях у обоих. — Что это было? — пытался привести дыхание в норму Тэхён, подставив лицо под ночное небо. Который час? Так странно… Небо везде одно, но такое разное… — Извини, — виновато сказал Чонгук, вспомнив о верхней одежде, скорее накинув на Тэхёна куртку. — Не знаю, твоя это или моя, они реально одинаковые, — смеялся, обнажая ряды ровных белых зубов. — Даже размер сошёлся, прикинь! — воскликнул, пытаясь дрожащими руками застегнуть молнию. — Сейчас, сейчас… — бормотал, пока Тэхён не поймал его губы своими. Чонгук распахнул широко глаза, удивившись, чтобы расслаблено их зажмурить сразу же, как горячие ладони уместились на его щеках. Куртка, которую успел на себя накинуть, спадала с плеч, когда скользил руками по костяшкам Тэхёновых пальцев к локтям, а затем обратно. Тэхён двигал пересохшими губами смелее, сталкиваясь с совершенно другими — влажными, ароматными, словно вино. Но вина как и не было. Лишь их общая слюна, тянущаяся ниточкой между губами, когда Чонгук отодвинулся, чтобы вдохнуть кислорода. — Это безрассудно, — вспомнил он слова старшего в ресторане, еле-еле их прошептав, посылая разряды тока по распалённой коже. — Верно, — усмехнулся Тэхён, вновь увлекаясь поцелуем. Он сильнее прижал к себе Чонгука, неловко разместившего руки где-то в воздухе, и проскользнул языком в приоткрытый рот. У младшего закружилась голова, а из-под ног кто-то подло выбивал лондонский тротуар. Казалось, что невысокие многоэтажные здания осыпались, оставляя после себя лишь громоздкие камни. Ноги слабели, а желания появлялись с каждой секундой и каждым мазком, будто художественным, по мякоти губ. Тэхёну хотелось взяться за акварель, потому что скетчей явно мало, чтобы передать чувства сполна… Хотелось испуганно пятиться назад, но… Почему они так тянулись совершенно в противоположную сторону? Чонгук лихорадочно шарил языком во рту, вдруг осознав, что ничего не знал о поцелуях. Несмотря на все его предыдущие попытки, он ничего не знал… Доверял порывам тела, скользил наконец руками под тёплой курткой, мечтая вытянуть водолазку из пояса джинс, чтобы провести пальцами по нежной коже… В поцелуе, в котором никто не доминировал и не отставал, терялся контроль. — Тэхён… — почти неслышно в приоткрытые мокрые губы, блестящие от слюны. — Сам украл, — улыбнулся куда-то в висок, зарывшись пальцами в яркие волосы. В поры настойчиво вбивался ягодный аромат, хотелось заглянуть в глаза. — А ты был не против, — отодвинулся Чонгук, будто услышав мысли, и посмотрел из-под опущенных ресниц. Тэхён не думал, что в глаза смотреть — интересно. Хотелось коснуться пальцем зрачка или хотя бы губами век, что он и сделал, поддавшись порыву. Попеременно. В одно, другое, чувствуя кожей трепещущие ресницы… Чонгук, выделяющийся среди толп внешностью, обращающий внимание лишь крутых и на крутых альф, забитых татуировками и усеянных пирсингами, вдруг почувствовал, что непримечательный омега, скрывающий почему-то истинный запах, для него оказался удивительней всех. С таким хотя бы день побыть… Ведь жизни расходятся в разные стороны. Да и кто доверяет чувствам, вспыхнувшем мимолётно и под действием алкоголя? — Я к Биг-Бену хотел, — кивнул Чонгук в сторону колокола, улыбаясь. Башня Елизаветы виднелась отчётливо с того места, где омеги остановились, устав бежать. Ночные огни лишь немного слепили глаза, привыкающие к свету после поцелуя. Но лишь Чонгуку, потому что Тэхён так и наблюдал за раскрасневшимися губами, исследуя зрачками каждый дюйм, родинку на подбородке. — Биг-Бен — голос Лондона, — повернулся Чонгук с задумчивым взглядом, — часы показывают точное время. Интересно… Который час? — а они действительно сбились со счёта. И от какой мысли хуже? От той, что Чонгук ещё стоит рядом, или от той, что утром сядет в самолёт, предъявив билеты, что находятся в заднем кармане джинс? Тэхён широко улыбнулся, поправив лямки рюкзака, что закинул на плечи, и махнул в сторону дворца. — Повеселимся сегодня, верно? — бодро спросил он, получив в ответ счастливые кивки. И за спиной угасло всё. Даже о Чимине и Юнги не думалось. Если не обрывал никто телефон, то всё хорошо: значит, они уверены в благоразумии одного из омег. И пусть. — Я раз десять был здесь, но ни разу ночью, — перекат грома послышался отовсюду и первые капли дождя сорвались Чонгуку на нос, отчего он смешно замотал головой, — а ты? — Единожды, — улыбнулся Тэхён, ведя взглядом по часовой башне. Она действительно огромная. А в темноте, освещённая своими же огнями, — ещё и чарующая. Высотой почти сто метров, а диаметр циферблата часов — целых семь. Это невообразимо. А какой длины стрелки… Задумавшись, Тэхён вздрогнул, когда колокол прозвенел, стоило стрелкам соединиться вместе на двенадцати. Полночь. Двадцать первое ноября. Звук неповторимо-резонирующий, только единственный такой в мире из-за дефекта колокола. Дождь усиливался, разъярённо разбивался о гладь реки, что по левую сторону. Даже с расстояния десятков метров слышался шум капель, растворяющихся в Темзе. Под мостом хаос. В основании каждого из четырёх циферблатов часов латинская надпись «Domine Salvam fac Reginam nostram Victoriam primam», что в переводе: «Боже, храни нашу королеву Викторию I». По периметру башни, справа и слева от часов, другая фраза на латыни — «Laus Deo»: «Слава Богу» или «Хвала Господу». — Представляешь, туристов больше не пускают внутрь, — шмыгнул носом Чонгук, неотрывно глядя перед собой, — там триста тридцать четыре ступени узкой винтовой лестницы, по которой подняться можно лишь самостоятельно. Я бы хотел! — резко развернулся он, ударяясь о подбородок Тэхёна лбом. — За что-о-о?! — протянул пострадавший шутливо, показательно разминая челюсть. — Прости! — засмеялся Чонгук, согнувшись пополам. — Я не планировал, — оправдывался, уткнувшись лбом в грудь Тэхёна, всё так же посмеиваясь. — Конечно, — хмыкнул старший, почувствовав руки на лопатках. — Почему сегодня? — Что? — не понял Тэхён, пытаясь заглянуть в лицо омеги. — Почему мы встретились не неделю назад?.. — прошептал он куда-то в шею, сильнее прижав к себе. — И почему не в Корее? Ты из Сеула? — на одном выдохе. — Да, — стало грустно наблюдать за почти неподвижными стрелками. — Почему не из Пусана? — Это близко, — поддел рукой подбородок, заставив взглянуть на себя. Каким-то обеспокоенным взглядом. Смотрели оба. — Циферблаты Биг-Бена смотрят на все четыре стороны света, — глазами от губ ко лбу, затем обратно. — Сделаны они из Бирмингемского опала, часовые стрелки отлиты из чугуна, а минутные сделаны из медного листа. Подсчитано, что минутные стрелки проходят за год общее расстояние в сто девяносто километров. Я только выпустился из школы, но много где был и знакомился с разными людьми. Каждый раз мы обменивались номерами, социальными сетями, обещая поддерживать связь, потому что нам было невероятно весело вместе. Как с тобой сейчас! — без остановок. — Порой я встречал тех, от кого в Корее нас разделяло всего лишь километров пятьдесят, но мы не встретились ни с кем… Потому что так люди устроены, наверно, — печальным голосом, задерживаясь на напряжённых чертах Тэхёна. — Я не знаю, что с тобой не так, — рассмеялся он грустно, заразительно. — Это сейчас я чувствую что-то странное, только сейчас, потому что выпил, а ты слишком красив, но на всякий случай… Встретимся на этом же месте, когда минутная стрелка пройдёт семьсот шестьдесят километров, — с блестящими глазами. Тэхёну липкий страх сковал мысли от такого срока. Почему-то, но… Слов Чонгука было достаточно, чтобы согласиться. — Когда минутная стрелка пройдёт семьсот шестьдесят километров, — дрожащим голосом, протянув мизинец, шепнул Чонгук. — Когда минутная стрелка пройдёт семьсот шестьдесят километров, — касание, печать, обещание. Намного эффективнее, нежели обменяться номерами. Незнакомцы появляются точно так же, как и исчезают. Молниеносно. Никаких контактов, одна клятва и слабая надежда, что они друг о друге не вспомнят. Потому что всё слишком неожиданно. И неправильно. Невозможно. — Хочу показать тебе одно очень красивое место, — смотрел на всё так же скреплённые вместе пальцы Чонгук, легко улыбаясь. — Согласен? Тэхён кивнул утвердительно, сжимая скользкую ладонь сильнее, и покорно последовал, каждым шагом разбивая грязные лужи, пока за спиной — медленно начали отсчёт стрелки часов. Говорят, что в башне раньше была тюрьма, сидел в ней только один человек, пока двадцать первого ноября, не зная сами, пленились ещё двое. — Тот, кто перебежит мост вторым, слабак! — крикнул Чонгук, вырываясь вперёд. Тэхён засмеялся, уже побеждённо, набирая в лёгкие побольше воздуха, чтобы рвануть следом. На другую сторону, в Ламбет. Среди семи металлических арок и шести опор, сквозь которые утекала Темза, смешавшись с дождём и тихим шумом, терялся омега, а следом за ним ещё один. Маленькие совсем на фоне широких дорожных полос. И их смех. Где-то на мосту табличка с сонетом Вордсворта «Нет зрелища пленительней», что родился благодаря панораме Лондона, чтобы каждый остановился и задумался. Действительно. И город спит. Еще прохожих мало, И в Сердце мощном царствует покой. — Чонгук! — послышалось позади совсем близко низким голосом, заставляя ускорить бег. Нет, он так просто не сдаст позиции! Омега в школе мог пробежать несколько километров, а тут каких-то двести пятьдесят метров! Ерунда! — Стой же ты! — ловят руки поперёк талии, закружив у самой победной границы. — Стой, — уже тише, на ухо, касаясь мякотью губ. Манящей сейчас. Нужной. Тэхён отодвинул ворот промокшей насквозь одежды, целуя почти невесомо в шею, скользя выше, впиваясь в скулу, кусая, зализывая, поднимаясь к мочке уха, пока пальцы рвались под тесную ткань, находя тяжело вздымающуюся грудь. — Устал бежать? — с ухмылкой, когда Чонгук откинулся на его плечо, сглотнув. — Устал, — жмурился он, подставляя лицо под ливень. Дождь злился. Потому что встретились, потому что надеялись никогда больше не. — Заболеем, — тихо-тихо. — Уже, — честно-честно. Контраст холодной погоды с горячими касаниями, страстными поцелуями, когда перед глазами темнота, сносил с ног. Чонгук путал языки, вслепую пытаясь дойти до нужного места. Руки, блуждающие по его телу, выбивали весь воздух из лёгких, как и каждый шаг по кратким ступеням, что под мостом. Огромные арки из плотных камней, навес из них же над головой, широкие наземные плиты, ополоснутые водой, что приносили порывы ветра, низкий бордюр, Темза — рукой коснуться, чуть наклонившись вниз, Биг-Бен — взглядом немного дальше кинуть. Набережная Квин Уолк. Противоположная сторона. Беззвучно болтала река с дождём, тихо молчала темнота с шелестящим ветром, пока слишком громкое дыхание Чонгука и Тэхёна билось о камни. Чонгука обнимали, прижимали к шершавой поверхности арки, напористо сминая губы. Он отвечал, охотно, наконец судорожно вытаскивая ненавистную кофту из джинс, ныряя руками ко впалому животу, разнося мурашки по всему телу, двигаясь выше. Тэхён тихо мычал, что-то говорил даже, но никто не понимал. Даже он сам, продолжающий целовать, стаскивающий резко с младшего куртку, бросая на залитые водой плиты, где поодиночке плавали красные листья. Сердца стучали слишком быстро. Возбуждённо. В голове туман, в ноздрях уже давно виноградные ноты, но смешанные со сладкой корицей. Тэхёну дурно, низ живота тянуло, хотелось касаться, касаться… Жарко. По виску Чонгука — капля пота, щёки раскраснелись, он стонал, запрокинув голову, когда Тэхён поднимал за бёдра, заставляя обхватить талию и столкнуться с собственным возбуждением. Твёрдо, мокро. Не вокруг. Секундная растерянность. Тэхён продолжил покрывать кожу быстрыми поцелуями, впиваясь в каждую вену бережными укусами, пока его рёбра перебирали юркие пальцы. Их двенадцать пар, Чонгук снизу вверх уже на седьмой, задевая специально соски, заставляя дрожать. — Я растворяюсь, — бормотал Тэхён, лаская бёдра, сжимая пальцами до побеление костяшек, когда Чонгук считал… Он правда считал! «Восемь», — слышно полу-стоном, когда пальцы проходились по ребру. «Девять»… — Как сахар, — прервался младший, соглашаясь. Он подался вперёд, чтобы ещё ближе, ещё невыносимее. Он все посчитал, его руки накрыли грудную клетку, ловя учащённое сердцебиение. Чонгук чувствовал, как тяжелеют тазовые кости, как они раздвигаются и как становится мокро между ног. Как никогда. А так никогда и не было… Испытывать желание и пытаться его контролировать… К чёрту! Омеги вдруг помедлили, глядя друг другу в глаза, но только мгновение. Тэхён трепетно опустил Чонгука, покрывая поцелуями лицо, скользнул руками к ремню. Чонгук повторил. Никто не набрался смелости друг друга остановить. Потому что никто не хотел. Останавливаться. Пряжка ремня, звук молнии, отблеск дальнего света фонарей. У Тэхёна розовые щёки, словно пощипали, похлопали, поцеловали… Чонгук мазнул языком по щеке от скулы до нижнего века, шепча одно лишь имя. Не своё. Ни кого-то другого, кого бы здесь не было. Тэхён, еле-как совладая с собственными пальцами, чувствуя кромку белья, нырнул внутрь, касаясь возбуждённого члена. Чонгук застонал, ощутив касание, ласку, аккуратные движения, и всё его тело замерло, еле удерживаясь на ногах. Старший придерживал за спину, когда омеги столкнулись лбами, разделяя два тяжёлых дыхания между. Воздух ими полон. — Боже, — вырвалось из Чонгука. — Что?.. — тяжёлым выдохом прямо в губы. — Просто «Боже», — умудрился объяснить, хватаясь дрожащими пальцами за запястья у своего паха. Не чтобы убрать, не чтобы… Раздался звон Биг-Бена. Значит, прошёл уже час, значит, это напоминание, что километры идут… Но они всё ещё здесь, Тэхён ласкал, ловя губами стоны, он тоже, он тоже никогда не чувствовал себя так. Физически страшно. Каждому. Не за себя. Чонгук вдыхал ночь после каждого рваного выдоха, вдыхал ночь Тэхёновых глаз, что принялись темнеть, стоило подтолкнуть руки дальше. Пальцы скользнули между ягодиц, боязно-нетерпеливо проталкиваясь внутрь узкого тела, раздвигая тугие стенки. Неумело и неясно сколько времени, но безболезненно, томно-сладко. Чонгук стонал, прикрывая ладонью рот, потому что громкий для настолько тихого места, как оказалось, потому что все его ориентиры сбиты напрочь и установлены новые точки. Одна, другая, дрожью по телу, ласковыми словами в каждую пору. — Прости, прости… — Тэхён шептал. За что «прости»? За то, что слизывал солёные слёзы со щёк, или за то, что это в последний раз?.. Забыться в цветущей лондонской ночи. Джинсы лужицей спали на пол вместе с бельём, Чонгук выпутал ноги из широких штанин, оставшись в водолазке, ботинках и горячих руках. Колени, если честно, дрожали, бились друг о друга, каждый раз, как Тэхён скользил пальцами глубже, постанывая в ароматную железу. Виноград никогда не нравился, виноград он полюбит. Будет пробовать каждую ягоду, обгладывать мелкие косточки, не выплёвывать, а глотать. Тэхён трогал Чонгука внутри, круговыми движениями уже невесть сколько минут, а остальные части тела завидовали. Требовали тоже быть тронутыми. Умом. Сейчас. — А ты знал, Тэхён, — обвив голыми ногами талию, носком ботинка спустив штаны старшего до колен, пока он сам расправлялся с плотным бельём, — что однажды стая скворцов приземлилась на минутную стрелку Биг-Бена?.. — Чонгук нашёл рукой возбуждённый член, боясь дотронуться, но дотрагиваясь, направляя в себя, пока его тело ласкали руки, а губы обхватывали затвердевшие соски, задрав по плечи одежду. — Нет, — прикусывая кожу груди, Тэхён, постанывая, упирался руками о стену, к которой спиной прижат Чонгук. — Из-за этого… — тяжело дыша, сдувая со лба пряди выбившихся волос, скользя рукою по сочащемуся смазкой возбуждению между ягодиц, довольствуясь неразборчивым шёпотом. — Из-за этого время перевелось на пять минут назад… — бросив взгляд на башню вдали, тонущую в сумраке. — Представляешь? — стоном, толчком вниз, когда Тэхён бёдрами вперёд. Тьма, сгустившись, словно застыла под ладонями. Руки Чонгука скручены за спиной, вкус поцелуев на губах, стуки сердца в унисон с волнами в паре метров от. Движения увереннее, настойчивее, но до боли аккуратные, заглушали звуки вокруг. В ушах только «представляю» и непрерывные толчки. Толчки собственной крови. Тэхён в Чонгуке так глубоко, так глубоко и правильно, что напрочь из головы выбивались извилины. Хотелось к Тэхёну собственноручно при, влю и никогда не. Но только сейчас, пока никого, кроме их двоих. Пока спокойно, а не страшно. Омега толкался в неразрывном поцелуе, теряясь в своих ощущениях, в жаре тела незнакомца пару часов назад, в жаре тела… Кого? Чонгука… Ласкового, заботливо поглаживающего кожу под глазами, целуя видневшиеся на свете капилляры. Сейчас — нет. Как и веснушки, которые проступают лишь летом россыпью на щеках. А Чонгук целовал именно в тех местах, когда Тэхён хмурил брови, будто всё о нём знал. Но ничего о себе. Они сплелись вместе, в беспомощном танце, в безмолвном крике. Страшно прикрыть глаза, будто всё улетучится: стонущий Чонгук, прикусивший губу до металла, двигающийся плавно, как по велению магии, на возбуждённом члене, руки Тэхёна, скользящие вдоль тонкой талии омеги, оставляя следы. Незримые, конечно. Двенадцать пар рёбер — посчитано, костяшки на руках Чонгука, заведённых за спину, — тоже. Такие хрупкие, усеянные тату, что там нарисовано и написано? Тэхён не разглядел, не успел. Ещё. Ещё. Смешались оба, словно сахар с сахаром, мякоть винограда с кожурой. Кожей. Взмокшей, призывно-манящей… — Будешь… Слабаком… Если… Не забудешь… Меня… — с каждым толчком новое слово охрипшим голосом, горло у Чонгука саднило, он не думал, что так будет. Совсем не думал. — Ты тоже, — на ухо, заставляя смутиться, выгнуться, словно кошка. Они постараются забыть. Постараются. Четыре года — долгий срок. — Может… Стая скворцов... Вновь отмотает минутную стрелку назад?.. — сбитым шёпотом. — Надеюсь, что нет, — кто-то из них сказал. Чтобы никто из них не услышал. Наслаждались друг другом, упивались, словно выветрившимся из организма вином. Биг-Бен звенел ещё несколько раз, он предупреждал, что скоро утро. Рассвет. Как же громко он омег предупреждал!.. О рейсе, самолёте, крыльях, разрезающих облака. Никто не слышал. Миллионами поцелуев, размеренными точками на всю длину и толчками спины о стену, они глушили внешний мир. Себя. Чонгук выгибался, сжимаясь весь, сжимаясь внутри, кончая со стонами вместе с Тэхёном. Тот тяжело дышал, вбиваясь последние разы в разморенное тело, и целовал. Целовал. И кончал. Как кончалась ночь. Уже. Скоро. Тэхён вышел из Чонгука, наспех одевшись, скорей укутывая и младшего в одежду. Тот еле дышал, лениво двигая конечностями, когда Тэхён присел перед ним на плитах. Чонгук скользил медленно-медленно пальцами по скуле, почти разрезая в мясо плоть. Свою. — Слабаком будешь, если меня не забудешь, — повторил, поджав губы, словно готов был заплакать. И вовсе не от члена в заднем проходе. А почему тогда?.. Тэхён целовал солёную кожу, запястья, мечтая стать кровью и жить в венах младшего, костяшки. Рассматривал тату, когда Чонгук объяснял значения. На каждом из десяти пальцев по маленькой точке, словно люди в глазах Вселенной. На левой руке: сердце, что бьётся в груди, но такое, как по-настоящему оно выглядит, а не на картинках; Солнце, потому что самое важное небесное тело, представляет ответ на вопрос «кто я?»; Луна — эмоции; Марс — лидерство; Венера — символ привлечения; Меркурий — интеллект. На правой: Сатурн — дисциплина; Юпитер — вера; Уран — перемены; Плутон — сила воли; Нептун — уход от реальности в выдуманный мир. — Это моя любимая, — грустно сказал Чонгук, очерчивая планету. — Нравится астрономия? — спросил Тэхён, касаясь пальцами незамысловатых узоров, которыми усеяно пустое пространство. — Нравится быть не здесь, — улыбаясь. Просыпалось Солнце. Чонгук опирался о колону, Тэхён стоял, наблюдая за перекатами воды. Дождь стих давно. Рассвет впервые стал закатом. Тэхён дрожал, клацая зубами, и его тут же обвили руки, прижавшись вплотную. Грудь к груди, соприкасаясь висками. — Не дрожи, скоро вернёшься домой, — поглаживал по спине Чонгук, — переоденешься в сухую одежду, выпьешь чашку какао, — улыбался он, совсем не зная, что из напитков предпочитает старший. Кроме вина. — Поэтому я и дрожу, — безмолвно, когда разошлись уже на мосту, в спину быстро удаляющегося силуэта. Чтобы только лондонское небо о грехопадении знало.

Спустя четыре года

Тэхён вылетел из такси, словно ужаленный, еле вспомнив о том, что ему надо расплатиться. Он на ходу завязывал шнурки новых осенних ботинок, чтобы не упасть по дороге, и проклинал весь мир, потому что опаздывал! Дурацкие пробки! Где они взялись посреди ночи?! Биг-Бен пробил двенадцать часов пятнадцать минут назад, уже наступило двадцать первое ноября, а омеге осталась пара минут до места встречи. Хоть бы его кто-то ждал! Выглядел так отчаянно… И растрёпанно… Собирался наспех, дрожащими руками, словно зависимый. А он и на секунду… И на секунду не забывал… Брюки держались на талии благодаря тонкому ремню, а широкий свитер скрывал выпирающие тазовые косточки. На длинной куртке цвета сирени разошёлся замок, поделив молнию надвое, но не было времени на разборки. Каштановые волосы — вразнобой, а на глаза наворачивались печальные слёзы, будто сахар и корица выжигали дыры. Хоть бы его кто-то ждал! Откуда-то взялись прохожие, мешающие пройти, толкались, бубнели что-то недовольно. Неужели они не видели, что спешил человек? Разошлись бы… Тэхён слышал тот же хруст под ногами, тот же запах мокрого асфальта, что и тогда, хотя намёка на влагу нет. Лишь Темза спала неподалёку, под тем самым мостом. И Башня Елизаветы одиноко сияла, отсчитав те самые семьсот шестьдесят километров. Омега испугано округлил глаза, остановившись на нужном месте, и вертелся лихорадочно, бегая зрачками, словно обезумевший, по округе. Редкие прохожие смотрели удивлённо, а машины проносились на быстрой скорости мимо, не подозревая, что это мгновение кому-то стоило четыре года. Четыре года мыслей, снов, терзаний... Всего лишь нужно было не бояться! Тэхён представлял миллиард раз, как бы они с Чонгуком проводили время, всё-таки обменявшись тогда номерами… Он позвонил бы ему, мальчишке со спутанными розовыми волосами и такими же глазами, услышал его мелодичный голос, приехал бы в Пусан! Точно приехал, а почему бы нет?! Почему в двадцать лет он был таким глупым?.. Нужно было хватать и держать, вдыхать виноградный запах, пить вместе красное вино… Его губы такими были. Словно вино. Самое вкусное. Омега прикрыл лицо руками, безрадостно мотая головой, и печально-тихо засмеялся. Какой дурак! Испугаться лишь раз, чтобы жизнь прожить в страхе. А надо было рискнуть! А надо было на плечо закинуть младшего и утащить в Сеул. Ну и что, что омега? И что, и что?! — Сигаретка будет? — позади. Тэхён резко повернулся, столбенея. Черты лица резче, улыбка грустная, а глаза красные, но не из-за цвета. Слёз. Веки распухли, а носом то и дело приходилось шмыгать. — Чонгук… — будто он — выдумка воспалённого мозга. А Тэхён, кстати, всё-таки заболел тогда. Своё время отдыха в Лондоне провёл, закутавшись в одеяло, и рисовал. Как много он всего нарисовал! И ни одного лондонского пейзажа… Ни о чём не жалел, лишь об одном — не решился. Не сказал честно, глаза в глаза, а бросил в спину, словно неважное что-то. И Чонгук тогда слёг с простудой. И жалел. Жалел об одном, что не хватило духу, что прошёл таможенный контроль в аэропорту, поднялся на борт самолёта и смотрел, как в окошке исчезает город. Но до него не было совершенно никакого дела. Города городами зовутся из-за людей. — Пришёл всё-таки, — выдохнул Чонгук сломленно, окидывая беглым взглядом, боясь порезаться о что-то. О кого-то. Вдруг есть другой человек. А у самого?.. Нет. Нет. Его подбородок дрожал, когда слёзы неожиданно полились из глаз, щипая кожу, а Тэхён в ту же секунду крепко обнял, пошатываясь, словно с ребёнком. Успокаивая. — Тише, я пришёл… — говорил. — Тише, не плачь, пожалуйста… — умолял. — Я просил забыть, — шептал младший в шею. Он возле башни был ещё за два часа до полночи. Ходил туда-сюда, то кутался в шарф, то хотел его выбросить на проезжую часть, кусал губы, грыз ногти и винил себя одного, потому что его идея! Потому что из-за него потрачены впустую километры. А до Сеула всего каких-то триста двадцать пять… Кто же знал, что так случится?.. Чонгук, кстати, был — в Сеуле. А Тэхён, кстати, был — в Пусане. — Слабак, — о себе говорит. — Слабаки. Они ещё тогда. При. Влю. И никогда не.