Bless. This. Mess

                                 Джон заподозрил, что что-то не так, когда ему начал нравиться запах Пирсона. Причём заподозрил он, как и заметил, отнюдь не сразу, да и, откровенно говоря, гораздо позже, чем следовало бы.       Бить тревогу он начал лишь тогда, когда остался наедине с его забытым в спешке худи.       Первые несколько минут мысль была совершенно безобидной, сквозной, как шальная пуля — страшновато, если вдуматься, но раз навылет, то жить можно, — зарастёт и тревожить больше не будет. Это повезло ещё! Наверное…       В компании толстовки время тянулось по-особому текуче. Вязко. Ощутимо. Как одной ногой в болоте: не будешь шевелиться, не поддашься — выторгуешь себе ещё минутку-другую, перейдёшь в наступление — засосёт мгновенно, и моргнуть не успеешь.       Джон смотрел на неё по-разному: и напрямую, и перебежками со спинки соседнего кресла на бледно-серый капюшон, и боковым зрением, и с закрытыми глазами. И смотрел, и смотрел, и смотрел… Но дистанцию держал стойко.       На втором десятке минут безобидная мысль облекла себя в идею, всё ещё вполне безобидную, но чуть более навязчивую. На втором десятке Джон начал мысленно спорить с собой:

            Оно тебе не нужно.             Это странно.             Оно того не стоит.             Это. Ничего. Не даст.

            Но ведь интересно.             Но ведь никто не увидит.             Не узнает.             Не заподозрит даже…

      А если узнает?..       Поймёт? Почувствует?       Как тогда объясняться?

      Резкий укол под ребро — колола, похоже, заждавшаяся совесть.       Джон долго хмурился, накручивая на палец завязку собственного худи. Чем больше он хмурился, тем сильнее шнурок перетягивал фалангу.       Взгляда от цели на втором десятке минут он больше не отводил.             В конце концов — когда, если не сейчас?       Сами звёзды проложили дорогу его извращениям, можно даже не вставать — руку вытяни, и дело с концом. Какие-то жалкие три шага, а то и того меньше…       Толстовка взбитой кучей лежала на подлокотнике. Пирсон разделся в спешке, свалил даже не объяснившись. Он, может, вообще уже про неё забыл?       Джон потянул ещё немного, размотав побелевший палец и разгладив лоб. Теперь он сидел с совершенно озадаченным, по-ребячески сконфуженным выражением лица. Выражением, на котором под маской втупления в никуда развернулась самая настоящая баталия. Трудности блядского выбора…       Джон заметил, что ему начал нравиться запах Пирсона всего пару недель назад.       Он как-то просто принюхался, когда они впятером сидели в каком-то как-его-там баре, и с этого самого момента понял, что запах этот не может выкинуть из головы.       Чем дольше он думал о том, что это за запах, в чём дело и что это вообще за магия, тем отчётливее он понимал, что запах этот классифицируется в его голове сугубо как «пирсоновский» — наречённый таковым за неимением других опознавательных характеристик.       Он не был похож ни на что и на всё одновременно.       Он не был сладким, не был кислым, не был приторным, не был слабым… Не был никаким, но при этом так отчётливо был. Был и присутствовал постоянно. Другое дело, что Мэсс его раньше не замечал. И ребята не замечали. А Пирсон и подавно не замечал…       Первое время он хотел спросить, не менял ли тот парфюм, но чем дольше вопрос мариновался в голове, тем яснее Джон понимал, что дело тут ничерташеньки не в парфюме. Тилиан вообще парфюм носить перестал.       Исключая вариант вопроса напрямую, оставалось только… вынюхивать. Буквально, фигурально — как пойдёт. Все средства хороши, будь только прок.       Разобраться в загадке стало вопросом интереса. И вот она, возможность…       На третьем десятке минут от прокручивания событий прошедших недель у Джона задёргался правый глаз.       Он слышал, что запах — интимная вещь. Слышал, что запах определяет предрасположенность. Симпатию. Влечение.       Но это совсем уж тупо — он ведь не думал о Пирсоне больше, чем о ком-либо другом. Да и надобности особой не имелось — они и так пересекались чаще, чем соседи по лестничной клетке.       Джон не думал о нём как-то по-особенному. Джон ничего особого не чувствовал, да и априори как бы не должен был…       Снаружи по ковролину прошлёпали гулкие шаги — Джон было с досадой стиснул зубы, но шаги у двери не притормозили, прошлёпав вниз по коридору. У него оставался последний шанс.             Чёрт с ним!       Терпение, раздувшись, захрустело, точно пачка попкорна в микроволновке, ещё секунда и — Мэсс подорвался, схватил толстовку и, согнувшись пополам, нырнул лицом куда-то под капюшон.       Запах тут же окутал его целиком. Джон зажмурился, зарываясь носом поглубже.             Вдохнул полной грудью.             Выдохнул.             Вдохнул.             Засопел, часто принюхиваясь.       Кондиционер… Что-то цветочное, слабое-слабое, практически выветрившееся…             Но нет. Не он.       По-собачьи проведя носом вдоль растянутого на коленях рукава, он замер на сгибе локтя. Запах терялся, мешаясь с отголосками уличного воздуха, пыльной духоты.       По проложенному маршруту он вернулся обратно, снова зарывшись в капюшон. Там, у самой горловины, нос улавливал её — квинтэссенцию искомого, самый пик, не тонкую ниточку, а целый клубок желанного запаха. Того самого, ни с чем не сравнимого…       Джон снова втянул его полной грудью. Сомнений быть не могло — это запах Пирсона. Запах его кожи, запах его машины, запах его подушки, запах чистоты и ранее неизведанного, запредельного уюта… Джон погрузился в него целиком, с содроганием сердца прислушиваясь ко всем возможным частóтам шорохов за дверью.       Но в коридоре по-прежнему было тихо, а в ушах гудел поток.       Отдавать вещь не хотелось, расставаться с запахом хотелось ещё меньше.       Джон, ведомый каким-то инстинктивным порывом, сдёрнул с себя толстовку, ткнувшись лицом в то же место у горловины, и снова вдохнул что есть силы.             Не то. И близко не то.             Даже не щёлкает.       Он набросил толстовку Пирсона на плечи и раскинулся в кресле, дыша поверхностно, часто — как продувший марафонец на тридцать втором километре.       Только вот он не продул, а вполне себе победил, разве что победой этой наслаждаться осталось недолго, а что потом — большой, большущий вопрос.

×××

      Он просидел в таком виде достаточно долго, чтобы запах успел прилипнуть к плечам.       Он обнюхивал себя после, стоя в пробке; на каждом красном светофоре, обнюхивал дома — вечером и под утро.       Запах делался слабее, растворялся в его собственном окружении, но держался ещё какое-то время.       Интернет обозвал это нейрохимией влечения, и Джон, не сдержавшись, гоготнул — влечения не было! Был только запах и ничего кроме.       «Физиология штука странная», «Феромоны, эндорфины» — Джон угрюмо пролистывал каждую попавшуюся на глаза статью, в надежде, что хотя бы одна его утешит. Но те — сотня текстовых доппельгангеров, клоны клонов и копии копий — в один голос твердили об одном — знаке равенства между обонянием и влечением…       Баг в физиологии. Не до конца закрученная гайка. Жирная двойка в бесконечном потоке нулей и единиц…       Следующим осознанным шагом было игнорирование: фактов, запаха, мыслей о том, что он, чи-исто теоретически, основываясь на мнении псевдо-научной стороны Интернета, мог бы так или иначе, в той или иной форме хотеть своего друга-тире-коллегу.       Так прошла неделя — отвели несколько концертов, дали какое-то подвальное интервью. Мысленно Джон то и дело подмечал реакции своего тела — каждую попытку втянуть побольше воздуха, каждое спонтанное желание подойти поближе — всё, что мозг автоматически клеймил палевным.       За день таких реакций накапливалось достаточно, чтобы под вечер начинать бить тревогу и бороться с желанием вопить в подушку.

            Отрицание.             Торг.             Смирение… Принятие.

      В конце концов всё могло быть и хуже. Он не знает — как и насколько, но допускает, что могло быть. В конце концов все целы, никто не болен, и нет тут ничего такого, что нельзя было бы пережить.       На финальной стадии окончательного осознания случившегося он просто сдаётся. Мирится. Принимает как факт, как данность, как неизбежность и безвозвратность, ведь вернуться в дозапахозависимые времена хочешь не хочешь не выйдет — тут только вниз, только по наклонной, пока не впилишься лбом в тупик.       Джон до последнего рассчитывал скрывать свои обострившиеся странности — держался на безопасном расстоянии, задерживал дыхание, одёргивал себя за каждый спонтанный порыв. По прошествии недели практики интенсивного смирения стало немного проще — отрицание и бесконечные вопросы больше не захламляли больную голову, позволяя всецело концентрироваться на поддержании конспирационного купола над этой самой головой.             — Ты какой-то нервный стал. Не хочешь развеяться? Можем, кх-м, поговорить.       Первой, почти инстинктивно всплывшей опцией было мотнуть головой.       Тилиан застал его врасплох, подловив на выходе из сортира, и теперь выжидающе смотрел глаза в глаза, взглядом буквально вминая в холодную плитку.             — Поговорить, выпить… Может, поможет. — паузы и запинки давали понять, что к разговору тот не готовился.       Джон отвёл глаза, встретившись с отражением в зеркале: он, с руками в карманах куртки, Тилиан, подпиравший кафель плечом.       Надолго спрятаться не удалось — Пирсон нашёл его глаза в отражении, кивнув с улыбкой.             — Я не настаиваю. — реплика прозвучала уже из зеркала.             — Да я понял. — Джон попытался скрыть заминку, — Просто… думаю.             — Забитый график?       Пирсон в отражении казался далёким, хоть и стоял на расстоянии вытянутой руки.             — Да не то чтобы.       Они играли в гляделки ещё какое-то время.       Сталкиваясь взглядами, разбегаясь и снова сталкиваясь.             — Набери, как станет ясно. Идёт?       Джон, отвернувшись от зеркала, кивнул — размашисто, утвердительно. Не очень убедительно, но всё же.             — Тогда… до пятницы, да? Удачи.       Горячая ладонь хлопнула по плечу, напоследок ощутимо стиснув, и после этого до пятницы они не виделись.

×××

      До конца недели Джон метался на перепутье: с одной стороны — почему бы не согласиться? Планов, вполне очевидно, не имелось, особо важных дел — и подавно. Держать себя в руках и прикидываться нормальным тоже выходило неплохо, но с другой стороны… Снова врать в лицо, сочинять левые проблемы, распахивать лживую душонку и тут же путаться в собственных словах. Всё это было бы нечестно, да и чем помогло бы?       Зачем сочинять проблемы и пытаться их разрулить, если сочинять и разруливать придётся сообща с самой проблемой во плоти? А список проблем от такого хода, само собой разумеется, меньше не сделается — так просто не бывает…       Сознаться в том, что же на самом деле не даёт ему спать по ночам Джон даже не рассматривал — ничего хорошего выйти не могло даже в фантазиях, не говоря уже о том, какие опасности таились за пределами плоскости допущений.       Терять друга из-за собственных бзиков было бы особенно обидно. Да ещё и перед ребятами объясняться… Это бы точно подорвало доверие в коллективе, где до этого секретов было мало, а недомолвок так вообще по нулям — ведь честность превыше всего.       Муки совести разъедали нутро всю среду и весь четверг, даже по пути в ветеринарку с жалобно пищащим в переноске котом все мысли были заняты другим, не говоря уже о том, что творилось в голове, стоило свету погаснуть, а уху уткнуться в подушку. Вечерами обуздать галоп беспокойных «за» и «против» становилось невозможным настолько, что хотелось выть.       И вот вечером четверга в окончательно опустившихся под весом собственной трусости руках оказался телефон.             Он стирал и печатал.             Стирал. Печатал.             Стирал…       Буквы казались такими странными, никак не складывающимися в слова, никак не обретающими нужный смысл. Сырыми, блёклыми, пустыми.       На очередной попытке терпение лопнуло — пиксельный конвертик улетел, отметившись коротким «доставлено».             [«Привет. Давай завтра в восемь. Или в девять.»]       «Получено»             А разбираться со своими душевными терзаниями он будет завтра. В восемь.             Или в девять…