Sunset Lover

      На Ричарда бывает больно смотреть — так тот сияет — и Юра щурится, прикрывая глаза рукой, но все равно смотрит, не отворачивается — не может себя заставить, словно от этого зависит его жизнь. Он весь — жидкое золото, раскаленными каплями падающее на кожу и оставляющее невидимые ожоги. Журналист весь, с ног до головы, покрыт ими.       От одного взгляда божества сердце сбивается с ритма, начиная выстукивать не то похоронный марш, не то древнюю мелодию, которую еще далекие предки услышали в своей душе и играли у костров, взмывающих под самое небо и разбрасывающих горячие искры по всему земному шару, восхваляя саму божественную сущность. В любом случае, Юра застывает и слушает, и снова смотрит-смотрит-смотрит.       Они из разных миров, настолько далеких, что их столкновение видится не четче хрустальных замков, которые журналист неустанно возводит. Возводит для того, чтобы баюкать себя под тихий звон, когда очередной замок рушится от улыбки и неосторожного жеста божества. Ричард тихо смеется, когда Юра, отчаявшись, тянет к нему руки, наплевав на то, что один взмах золотых крыльев может отправить его в небытие.       Юрин мир не такой: в нем нет бушующих золотым блеском цветов, нет ослепительно жаркого солнца и золотых перьев, звенящих на ветру, но в нем есть спокойствие и свобода ночи, и яркие звезды — единственные, из всего множества вещей, обладающие тем же золотистым цветом, что и стрела, нечаянно выпущенная золотым богом, и пронзившая его сердце. Журналист очень любит смотреть на них холодными ночами — под их светом, слабом, но таком привычном, что уже почти родном, легко представить, что все возможно: быть рядом с божеством на равных, идти рука об руку, целовать янтарь волос и чувствовать теплые прикосновения, обмениваясь жемчужными улыбками.       Он — маленькая птичка, которая влюблена в солнце, но никак не может до него долететь. Крылья уже легко улавливают потоки ветра — журналист учится этому с тех пор, как божество впервые взглянуло на него, легко коснувшись черных перьев — но расстояние все так же велико. Юра думает, что если ему однажды повезет подобраться достаточно близко, он сгорит. Иссиня-черные перья вспыхнут золотым светом и все попытки останутся в прошлом.       Однако, такое внимание не укроется даже от божества, чьим вниманием и расположением стараются заручиться многие — журналист ведь не единственный, кто влюблен в тепло золотого блеска, но единственный, из раза в раз, подставляющий ладони под раскаленные капли тяжелого металла, падающие метеоритным дождем, когда Ричард злится.       Черная птичка наконец взмывает достаточно высоко, чтобы лететь вместе с золотым восьмикрылым богом. Два мира сталкиваются и кружатся вместе с танцующими звездами, сверкающими то золотистым огнем, то жемчужной белизной — разница совсем перестает ощущаться, когда Ричард протягивает ему ладонь, пока крылья на его голове расправляются и тут же складываются, стараясь скрыть дрожь волнения. В душе журналиста рождаются и умирают целые вселенные, когда их губы касаются друг друга.       Юра думает, что глупо любить кого-то настолько же далёкого, как солнце, пока божество само не сходит к нему.