Отчаяние

«Дно банки ближе, чем донье жизни. Вопрос в том, куда выгоднее падать». Эти слова часто приходят мне в голову, когда я после тяжёлого дня сажусь на помост среди просторного пруда выпить. Гастрономический интерес алкоголь у меня никогда не вызывал, лишь желание забыться вынуждает раз за разом покупать это дешёвое пойло, наполняя им болезненный желудок и отравляя ноющую печень. Сомнений не было: организм сдаёт свои позиции, он уже не способен терпеть то, что я с ним вытворяю на протяжении нескольких лет. Литры алкоголя, едкие канцерогенные и мутагенные вещества, поступающие с дымом сигарет, бесконечные попытки отравить себя медикаментами… При таком раскладе неудивительно, что здоровье с недавних пор послало меня в одно место. Молитвы и старания, бесконечные битвы за рассудок, в конце концов, остудили свой пыл. Как, в принципе, и я сама. А к чему мне волноваться, если надежда давно себя исчерпала? Правильно, совершенно ни к чему. Раз я шагнула в такую развилку сюжета моей жизни, то остается только принять такой исход. И я его принимаю целиком, без остатка. На улице скромно сверкали звёзды, луна выполняла функции разбитых фонарей. Темно и пусто, как снаружи, так и внутри. И самое страшное в том, что я была рада этой пустоте, ведь она расслабляла, предлагала забыть о своих проблемах, помогала отложить их в далекий ящик. Она помогала просто существовать, без радости и горя, без разочарования и удивления, без эмоций, переполняющих мой разум, что давно уже послал меня, не позволяя мыслить глобальнее, чем о собственной пустой жизни. А впрочем, что дурного? В конце концов, я живу этой жизнью, если ее можно таковой назвать. Я выживаю, думаю, что-то делаю для своего благополучия, пускай безрезультатно. Это моя жизнь и я даже, в какой-то степени, должна о ней думать, чтобы что-то изменить или оставить, или убрать вовсе. Хотя, смысла от этого больше не становится. Все равно я ничего не меняю и, самое безнадежное, продолжаю мыслить локально даже в масштабах своей жизни. Своей пустой, бесцельной и бесполезной жизни. Спустя пару банок девяти процентного пива я смогла успокоиться и отпустить себя. Через слёзы вытекали боль и отчаяние, и я позволила себе рыдать навзрыд. Пустота, безусловно, окрыляет, как бы я не пыталась наполнить её алкоголем, но сколько так может продолжаться? Сколько можно жить впустую в этой кромешной пустоте? Я знаю, что недолго, но сколько это «недолго» будет длиться? Бесконечные психозы, голоса, пинки со стороны семьи, безрадостное муторное обучение для бесполезных мук будущей специальности. И это бесконечное падение называется жизнью? Это скорее «пародия на жизнь» — наверное, так бы я и прозвала своё существование. Я старалась нормально закончить школу, старалась общаться с одноклассниками, а потом — с одногруппниками, старалась быть жизнерадостной и целеустремленной. Я старалась просто быть, хотя бы в каком-то варианте, ну, знаете, быть в пределах нормы или хотя бы рядом с её пределом. Нет, я не особенная, не поймите неправильно. Я просто не знаю, по какому шаблону мне необходимо жить. Шаблонов много, я почти все их перепробовала, хотя для моей судьбы существует иной, определённый шаблон. Правда, я не хочу верить в то, что он сопутствует моей жизни, так как он менее благоприятен, чем шаблоны людей, знающих пределы нормы не понаслышке. Их финал — смерть среди родных, с кучей воспоминаний и сожалений, но с некоторым удовлетворением. Мой финал — суицид, без доли сожаления, но с предвкушением своей кончины. Кто знал, что так случится? Наверное, моя семья об этом знала, ведь они не первый год наблюдают за моей деградацией. Они не виноваты в этом, но, будучи под алкоголем, я обвиняла их во всех своих проблемах, не желая впадать в самообвинение. Нет, это не я неправильная. Это они сделали меня неправильной. Правда же логично? Конечно, нет. Но не каждый станет разбираться в мыслях пьяного человека. И я рада тому, что никто этим заниматься не станет — меньше стыда и чувства вины я заберу с собой перед трезвостью. И всё же мне не давал покоя ворох бессмысленных вопросов. Что мне делать? Как поступить? Куда уйти? Где мой дом? Кем я должна стать? Что я должна сделать? Я не могла найти ответы на эти вопросы. Я не могла смириться с тем, что ответов просто-напросто не существует, ведь те вопросы были сугубо риторическими, хоть и не имеющие определенного, понятного всем ответа. И как мне кажется, я сама уже давно не существую. Можно сказать, что я подобна тени, которая снуется из стороны в стороны, пытаясь нащупать берег, пытаясь выбраться из того дна, в котором она так долго утопает. Я тень, не знающая света, понятий о морали и чести. Ведь я давно уже потеряла нить, соединяющую меня и реальность. Я очень давно перестала стараться, включив автоматизм до предела. Я давно перестала существовать, чувствовать, выживать. Я давно перестала искать смысл. И уже давно не ищу спасения. Моё отчаяние безгранично, оно не имеет конца и начала, а имеет лишь всеобъемлющую форму, что впитывала в себя крупицы счастья и надежды. Эти крупицы набухли, растрескались и задохнулись. Надежды больше нет. Счастья больше нет. Меня самой давным-давно нет. А где же я? Я в сетях голоса, что из раза в раз подтверждает мои мысли о конце. Он не пытался переубедить, не пытался подтолкнуть. Он лишь заботливо в течение месяца интересовался — сожалею ли я о таком исходе. Сожалею ли я хоть о чём-то спустя пятнадцать лет сознательной жизни. Нет, я не сожалею. Мне просто не о чем сожалеть, ведь в моей жизни не было того, что я могла бы назвать ошибкой, ибо вся эта жизнь представляет собой одну большую непозволительную ошибку. Какие ошибки могут быть в одной большой ошибке? Как на дне могут быть донья? Я лишь сожалею, что в прошлый раз не дошла до конца, употребив в непозволительной дозе старый просроченный парацетамол. Я не стала продолжать убивать себя ядами, а стоило, ведь выхода за столько лет так и не видно. Может быть, тогда бы я смогла уйти, не затронув близких мне людей. А впрочем, почему меня это волнует? Люди приходят и уходят, люди ненавидят и любят, люди, в конце концов, живут своей жизнью. Почему их жизни должны касаться меня? Почему моя жизнь должна касаться их? Наверное, потому, что я сама впускаю их в свое подобие жизни, пытаясь существовать хотя бы ради кого-то. Но со временем я начала понимать, насколько эта нить тонкая и хлипкая. Человек в одно мгновение может быть целым миром, а в другое — не стоить и цента. От обесценивания до преувеличения значимости некоторых индивидов. «Жить ради кого-то», — какая же бесполезная конструкция. Почему я не могу жить ради чего-то? Ради чего-то материального, стоящего, цельного, чего-то по-настоящему необходимого. Хотя бы ради ненавистной себя. И ради чего же я живу сейчас? Ради друзей и токсичной семьи. А они ради чего живут? Может, ради себя и мизерных удовольствий, может, ради семьи, которую любят, может, ради цели или чего-то подобного. Так оно должно быть? Так люди живут? Как-то так они наполняют свою жизнь? Интересный, конечно, факт. Но я же тоже человек, так почему моя жизнь такая гнилая и безобразно пустая? Кто в этом виноват? Кто сможет ответить перед страшным судом за подобное кощунство? Конечно, я. Я в этом виновата. Я недостаточно старалась, недостаточно стояла на своём, недостаточно интересовалась своей судьбой. Но подождите. Разве это моя вина? Почему Я виновата в этом, раз мне не давали и слова сказать, считая, что они знают лучше? Да, я виновата. Я должна была быть сильнее, я должна была противостоять, убеждать, быть уверенной. Я должна была быть лучше. Я должна была быть живой, настоящей, искренней. Должна была быть хорошим ребенком. Но что теперь? Только потерянные фрагменты нормальной жизни. Только бездонная пустота. Только вакуум, который именуют жизнью. Алкоголь плескался в теле, нагоняя тоску и отчаяние. Что мне делать со своей жизнью? Хотя, разве можно здесь что-то сделать? Мне не позволят сменить институт, не позволят сделать выбор, а если и поступлю по-своему, то меня будет ждать осуждение. Мне не позволять уехать, не позволят жить. Я вынуждена платить им за своё существование. Сейчас — учебой и хорошими результатами, а после — зарплатой с работы, которая мне даром не сдалась. Увлечения стали привычкой, жизнь автоматизирована до бессознательности, я сама уже не более, чем робот, выполняющий чьи-то команды и приказы. Я вынуждена пить и курить, дабы хоть немного расслабиться и прорыдаться, иные отходы перекрыты и скрыты от меня. И так будет всю жизнь? От пива до водки, от Филиппа Мориса до Явы? И куда такая жизнь меня приведёт? К финалу, что внёс в мой двоичный код шаблон. Могу ли я что-то изменить? Определённо, не в этой жизни. Принимаю ли я такой исход? Да, целиком и полностью. А что еще остается, если шансов на излечение нет? Ничего, совершенно и абсолютно ничего. Я заточена в цикле болезни, я обречена жить жизнью, которую мне построила семья. Я обречена на гибель. И я это принимаю. Я посмотрела вперёд, на другую сторону пруда, и сделала быстрые пять глотков пива, сдерживая рвотные позывы. Слёзы скатывались с щёк, падали на цикличный шарф, впитывались в ткань ворота шерстяной кофты, сверкая перед своим падением. Может, и я сейчас сверкаю, падая ниже дна банки из-под пива? Возможно, правда, я уверена, что мой блеск — не более, чем блики разлитой ртути. Так блестит отчаяние, так сияет мой тупик. И всё же, куда выгоднее падать? Дно банки блестело на скользких лучах ночного солнца, призывало, ожидало моего падения. Но я упала ниже, пропустив свою остановку. То дно, на котором я плескалась, все же выгоднее. Я могу больше не стараться, не выгорать, не кричать от боли, я могу спокойно дрейфовать, прекрасно осознавая, что выхода нет. На дне банки всегда приходилось набираться сил, выбираться из тлена и прыгать в следующий за ним мрак, приходилось идти в бой, снова и снова, пока раны не станут достаточно фатальными для следующего дна банки. Я выбрала свой путь, я выбрала своё комфортное и безысходное дно. Оно было правильным и честным. Никакого притворства, лишь бесконечное погружение в пучину. Разве это не прекрасно? «Ты в отчаянии». Я резко вскинула голову, ища глазами источник звуков. И я увидела материализующиеся силуэты на другом берегу пруда. Они мигали на свету, переливаясь красками: от тёмно-синего до ярко-красного. Они смотрели на меня в ответ, осознанно манили к себе, сверкая, как табличка над аварийным выходом. Выход. Они знают, где выход? «Мы тоже были в отчаянии. Мы тебя понимаем и принимаем. Иди к нам. Мы тебя ждём. Мы тебе поможем. Мы знаем, как выбраться из отчаяния». Я помотала головой. Не может такого быть. Они не знают, где выход, ведь выхода нет, его не существует для моего сценария на данном этапе. Читала ли я этот сценарий? Да, безусловно, читала. Но их не было в перечне персонажей. Значит ли это, что сценарий был подвержен переменам? Вдруг изменились переменные? «Иди к нам. Мы тебя понимаем. Мы тебя принимаем. Мы поможем тебе». — Что я должна сделать? — спросила я, не справляясь с приступом плача. Залитые слезами глаза почти не разбирали детали силуэтов. Лишь их монотонный голос осколками впивался в сознание, наполняя надеждой и верой в лучшее. «Иди к нам». Я судорожно кивала головой, умоляя их дождаться меня. Страх потерять их помощь изматывал и без того уставший разум. Я чувствовала спасение, оно было совсем рядом — на другом берегу пруда. Я оставила на помосте куртку, ботинки и пустые банки из-под пива. Обогнув деревянную и хлипкую конструкцию, я шагнула в воду, чувствуя, как холод огибает мое тело, острыми шипами впиваясь в кожу. Холод остужал, возвращал рассудок. Или же, напротив, умерщвлял? Три шага в пруд — я по пояс в ледяной воде. Они продолжали звать к себе. Они же помогут? Они же знают, что делать? «Мы тоже были в отчаянии. И мы смогли найти выход. Мы ждём тебя, мы тебе поможем». Горло коснулось тонкого льда, что покрывало гладкую поверхность пруда. Дрожащие от холода руки проломили льдины, позволяя телу погрузиться под воду. Я опустилась на дно, в холод и мрак, невольно подумав, что эти ощущения были аналогичны всей моей жизни. Совсем короткий момент безумного холода и кромешной тьмы, а столько невообразимого смысла. Но это надо переждать, надо потерпеть. Если продолжать идти, то все будет хорошо, я найду выход, мне помогут, меня спасут. Воздух закончился в легких, и я рефлекторно вздохнула, пуская в бронхи плавающие частички водорослей и воду. Я задыхаюсь, но продолжаю идти. Выход есть. Я нашла его. Или это он нашел меня? В бессознательно-ледяном состоянии, наблюдая за картинками блеклых воспоминаний и осознавая собственную обреченность, в голове пробежал вопрос: а могло ли быть как-то иначе? Конечно же, нет.