You are the reason for my insomnia

      Сегодня всё вновь циклично. Сегодня. Завтра. Послезавтра. Всё это сплошная нескончаемая агония. Дай Боже, что смилуются там, сверху, или снизу, затем закончат всё то, что началось уже так давно… Арсений ненавидит часы, ненавидит эти глупые стрелки, ненавидит тиканье механизма. Актёр каждый раз задумывается: не выкинуть ли их в помойку, не разбить ли циферблат, потом правда вспоминает: от беспощадного времени не убежать, не скрыться. И от этого в разы хуже. От осознания, от невозможности сделать что-то в противовес этой вечной системе, которая не даст сбою ни в жизнь. Всё настолько просто и сложно одновременно, что от этого хочется лишь выть.       Утро. Каждое утро он встречает так, словно прошлый день не кончался. Он не спит. Каждый раз часы напротив его кровати показывают четыре, именно в это время он поднимает свою тяжёлую тушу с кровати, каждый раз он встаёт и идёт делать крепкий чай, чтобы хоть немного взбодрить и без того убитый в драбадан организм. На кухне засыпает в заварник листки, которые под цвет реального настроения Попова — чёрные, ждёт, когда раскалённая жидкость за стеклом потемнеет до состояния «почти-чифир». Только тогда, добавляя эту жижу в чашку почти до самых краёв, заливает кипятком. Так повторяется каждое грёбаное утро. И только так, наверное, в нём продолжается жизнь. Ведь за столом он в очередной раз сложит лицо в ладони, тихо вздохнёт, попытавшись натянуть на измученное лицо улыбку. Подобные попытки на последующие дни будут даваться всё сложнее…       Он спит, когда полностью уверен в том, что в квартире один, но порой галлюцинации от недосыпа выливаются в очередную паранойю. А вдруг?.. Когда же ему удаётся провалиться в подобное «беспамятство», то, пробыв в нём максимум часов пять, Арсений чувствует себя ещё хуже. И с каждым таким бессонным днём, с каждой проспанной ночью эмоциональный фон, душевное и моральное состояние уходит за отметку минус. Артист понимает, чем это может закончиться, но всё равно не может ничего сделать. Порой кажется, что и любой исход будет хорошим. Лишь бы быстрее прекратилось. Лишь бы не продолжалось это дальше. Иначе это действо вновь походит на змею, кусающую себя за хвост. Безысходность нагоняет и наступает на пятки уже около двух месяцев, но мужчина только чудом спасается, хотя, опять-таки, силы на исходе.

***

      На очередных гастролях Попов необычайно молчалив, лишь при виде камеры он загорается как сотни японских фонариков, но затем, как отснято фото или видео, мрак снова съедает его. Синяки под глазами уже походят на настоящие фингалы, дёрганные движения всё больше проявляются в рабочее время, сам по себе омич стал раздражительным и злым, и поэтому все, кто сейчас видят это, понимают: дело худо. Шутки от этого не становятся хуже, но сам Арсений, некогда тот, кто постоянно шутил и вводил всех окружающих людей в радость, вдруг стал тряпичной куклой с неживыми, приделанными, стеклянными глазами. Именно сейчас эти очи смотрят в окно поезда между очередным переездом из города в город. Артисту было плевать на то, куда они едут. На очередном концерте придётся играть того, кто счастлив всегда и везде. Ведь он актёр.       Где-то за стенкой купе веселятся Стас, Оксана и остальные ребята, он отпросился, сказал, мол перепил вчера и чувствует себя худо, хотя абсолютно каждый знал, что Попову не свойственно такое состояние. Вспомнить тот момент в блоге, где все пили, и только этот импровизатор с утречка был как огурчик. Где-то, если вслушаться, плачет новорождённый, благо строение поезда хоть немного изолирует звук. Где-то играет музыка, что-то из рэпа, скорее всего там молодняк развлекается. Арсений щёлкает замочком на раздвижной двери, закрывает её, а затем опустошённо падает на «кровать», схватившись дрожащими ладонями за лицо и содрогнувшись от противного и зыбучего чувства в грудной клетке. Очередной приступ, очередная паника и… Мужчину поглощает пропасть… Он через сомкнутые губы вдыхает воздух, ушами словив ещё один звуковой глюк: звон. Сколько он снова не спал? Дня четыре. Как раз. Нужно бы сделать разгрузку, но он в чёртовом поезде, со своими друзьями. Потерпит ещё немного. Ещё совсем чуть-чуть. Снимет одноместный номер и наконец-то поспит. Сейчас же можно отключится от реальности, чтобы хоть капельку отвлечь себя от боли.       Проходит сродни ещё часа, затем слышится приближение знакомых голосов. «Соберись!» — мычит совсем тихо актёр, легонько побив себя по щекам руками. Это совсем немного отрезвляет. Смех Шастуна и Матвиенко всё ближе и ближе, что заставляет актёра собрать все свои оставшиеся силы в кулак. Дима отпускает ещё один едкий комментарий, в ключе какой-то своей очередной лекции, прежде чем доносится стук в дверь. — Сова, открывай, медведь пришёл! — шутит Серёжа над другом из-за закрытой двери, на что мужчина горько усмехается, пытаясь спрятать дрожь в руках и ими же пытаясь открыть еле поддающуюся дверь.       Когда негодница всё же отворяется, «армянин» входит первым, взволнованно оглядев импровизатора. Арсений глупо улыбается, усевшись обратно на своё место. — Ну как, одному хорошо было? — с намёком и лёгким ехидством в голосе доносится от Позова.       «Ты не представляешь, как, Дима… Просто не представляешь…» — отвечает про себя актёр, забывшись и зависнув в реальности. Троица ждёт пару минут, прежде чем зовёт онемевшего товарища. Тот мотает головой, недоумённо смотрит на парней: — Чего? — Ты не ответил? — Вы просто не услышали, это новая технология говорения, недавно вычитал её в интернете, — по-свойски отшучивается он, чем нисколько не облегчает мысли Поза, Матвиенко и Антона. — Простите, зачитался, потому не сразу открыл. — А где книга? — с подозрением спрашивает шпала, просверливая своим песчаным взглядом фигуру артиста. — В телефоне, — мгновенно реагирует тот, с усмешкой покосившись на Шастуна. — Тебе ли не знать, Антох… Век информационных технологий… Кто тут ещё старый?.. — Два ночи, Арс. У тебя по глазам видно, как спать хочешь. Нам вставать в пять, — привычно заботливо доносится от Серёги, что Попов внутренне разбивается от накатившей паники в изувеченной душе. Следом в нём растекается та стадия недосыпа, которую он ненавидит больше всего: лёгкая ломота и несравнимая ни с чем боль. Сердце ускоряет свой бой, когда брюнет слышит просьбу от родного друга, но в ответ произносится лишь: — Поэтому и не буду спать. Приедем, завалюсь в номер, там и вздремну. Три часа сна это, конечно много, но что-то не хочется. — И сколько же ты в этот раз Вы не спите, мистер граф? — уже начинает злиться хвостатый, сощуривая свои караковые омуты. — Полтора дня, — без зазрения совести лжёт Попов, да так складно это получается, что троица, хоть и с сомнениями, но верит другу. — Тогда ладно. Спокойной ночи, Арс. Мы всё же подремлем немного. — Спокойной ночи.       Уже на утро, проснувшись, троица увидит сгорбленную фигуру, схватившую себя за колени и подрагивающую как будто в припадке. Любые тихие фразы в сторону мужчины будут пропущены мимо ушей, лишь тогда, когда кавказец потрясёт мягко Арсения за плечи, тот подскачет пуганной ланью и заулыбается совсем уж безумно. На очередной вопрос о его самочувствии, ответит: «Ночью было так холодно, озяб сильно…». И ему уже точно не поверят, но выжидающе промолчат.

***

— Арс, хочешь сфотографирую тебя, тут памятник чудной, это в твоём стиле, м? — в надежде спрашивает Серёжа друга по дороге в их гостиницу, но тот, обернувшись, каждого заставляет почувствовать себя не в своей тарелке. Взгляд артиста походит на стекляшки, валяющиеся в песке от бутылок, голубой битый, смазанный и припорошенный лёгкой серо-синей дымкой. Попов хмурит брови, отвечая резко: — Нет, — затем смягчается, поясняя, — я бы сам попросил, если бы мне понравилось место. Sorry.       Лицо актёра совсем бледное, отдаёт мертвецким белым, губы, разбитые от постоянных укусов, у обрамления почти сливаются с кожей, а эмоции такое ощущение потонули в этом человеке совсем. Не живой, не мёртвый, а застывший во времени и пространстве. Омич старательно прячет руки в кармане толстовки, так как так и не сумел совладать с дрожью, и даже голова отказывается работать, туда лезут хаотичные мысли, которые, если раньше сортировались, сейчас в самом настоящем разбросе по всей черепной коробке. Арсений путает слова, изредка заикается и ходит странноватой походкой, параллельно вжимая шею в плечи. Началось это давно, что знал только сам голубоглазый, но сейчас психика окончательно начала сдавать, почему это стало видно излишне сильно. — Мне это совсем не нравится, — тихо говорит Оксана, увидев, что источник волнения ушёл далеко вперёд от остальных. — Серёж, постарайся проследить за ним, чтобы он хотя бы поспал, хорошо? — Он ещё с утра на выходе сказал, что забронирует одноместный номер. Не в настроении. Вряд ли я смогу промониторить это. — Как думаете, он действительно полтора дня не спал? — шепчет Шастун своим коллегам. — Гораздо больше, — отвечает Матвиенко, тяжело вздохнув. — Вспомните утро. Он может не ложиться неделями… Я за всё время дружбы с ним, видел его таким впервые. Арс должен немного поспать, иначе это может вылиться в такое… Вы не представляете, ребят. — Может снотворного ему подсыпать, хоть совсем малую дозу, вдруг он хочет заснуть, но не может? — доносится от Стаса. — Как раз завтра можно пустить на Арсовы путешествия, так как утреннего и дневного поезда уже не было, до вечера проспит, а там если что посмотрим. — А возможная передозировка? — шипит Серёжа, зная, чем может это грозить его близкому человеку. — Есть некоторые препараты, которые быстро распадаются в организме, а потому она не наступает. А ещё есть тема, когда некоторые из них обладают седативным, расшифровываю — успокаивающим, действием. Конечно оно полным ходом наступает лишь тогда, когда пить его какой-то курс, — вклинивается Дима, а затем говорит товарищам названия подобных лекарств. Некоторые выпускают без рецепта, что играет на руку всем, останется только купить.       Антон ещё в порыве нервного смеха отпускает шутку про хлороформ, но она не заходит. Там впереди Попов угрюмо топчет уже ко входу, правда там же наконец останавливается: ждёт друзей. На стойке администрации нервно забирает ключи от номера и уезжает на лифте на нужный этаж. Он заебался… а ещё он не хочет, чтобы видели его мучения. У него есть время на сон, ровно до четырёх вечера, в полпятого они едут в очередной концертный зал, то бишь часов восемь сна, как раз час или два уйдут на попытки провалиться в это чёртово царство снов.

***

      Шеминов и Суркова беснуют, ибо все импровизаторы, все коллеги рядом, кроме одного, обещались же в четыре быть у стойки в приёмной. Первым вопросом ко всем стало: «Угадайте, кто в этот раз опаздывает?». Вторым стало: «Где Арсений?». Сошлись все на том, что тот в номере, так как миловидная администраторша говорит, что не видела актёра выходящим наружу, да и комната у того оказывается запертой изнутри. Матвиенко вызывается проверить лучшего друга, схватив у Елены дополнительный электронный ключ. — Давай, старайся особо не наезжать, он в последнее время слишком уже поникший… — произносит креативный продюсер. — У нас ровно тридцать минут до транспорта, так что пока не так уж мы и выходим за рамки времени. — Хорошо-хорошо, сам понимаю, — утверждает мужчина по поводу отсутствующего брюнета. Из его уст это доносится излишне жёстко, с намёком: «Лучше вас его знаю!».       Лифт — скотина, оказывается едет куда-то наверх, приходится бежать по лестнице, потому что так просто будет быстрее. Хвостатый ненавидит все эти активности, но ради актёра можно отбросить эти принципы и условности. «Какой там по счёту?..» — спрашивает себя же, оказавшись уже на третьем, нужном ему, этаже. Дверь вскоре оказывается прямо под носом, импровизатор с волнением и саднящим в горле чувством прикладывает ключ-карту к детектору. Кровать находится за углом стены, первым что замечает артист — зашторенные окна, разбросанные вещи из чемодана: «Что-то искал?». А вот пройдя уже в саму комнату, Матвиенко пугается и охуевает одновременно. Его друг сидит напротив зеркала с широко раскрытыми глазами, из которых льются ручьи слёз, а губы что-то совсем тихо шепчут.       Серёжа тихо зовёт Арсения по имени, но тот не реагирует, лишь падает на развороченную кровать, закрывая глаза. Кавказец, окончательно оцепенев от страха за близкого ему человека, подбегает к петербуржцу, растрясывая его тело. Попов просыпается спустя минуту, мутным взором бушующей речки в каких-то тропических лесах посмотрев на коллегу. Мужчина наконец выдыхает, присев рядом. — Сергунь? Что ты тут делаешь? — сонно и сипло спрашивает Попов, ещё не узнав о том, что видел комик. — Тебя будить пришёл, мы через тридцать минут выдвигаемся, — произносит тот, решив скрыть от него то, что увидел некоторое время назад. — А тебя не было. Оксана отправила. Ребята волнуются. Арс, что не так? Что у тебя случилось? Ты уже очень долгое время в каком-то странном состоянии, мне больше всего это не нравится. — Ничего не случилось, брата-ан. Просто из-за съёмок немного волнуюсь, всё-таки я попал в хоть какой-то фильм, это большие нервы, правда, — снова врёт этот лис. — Блядь, вот только мне не заливай. Я тебя как никто другой знаю. — Ты правда настолько сильно волнуешься? — с надеждой в голосе произносит актёр. — Нет, блядь, не волнуюсь, просто пришёл поглумиться! Придурок! Конечно волнуюсь. Все волнуются! Собирайся, вечером чтобы лёг спать! У тебя синяки уже размером с целый город! Ты никогда не был настолько ебанутым, как сейчас! — Что… Я просто переживаю, что не отыграю роль… Я так долго шёл к этому…       Бородач рычит, Попов во внутренней истерике понимает, нужно серьёзно выкрутиться, вновь соврать, потому выдаёт первое, что приходит в голову: — Ладно… Просто… У меня проблемы. Серьёзные. И я не хочу распаляться ими даже тебе, несмотря на то, что ты мой лучший друг. — Ты серьёзно?.. — Серёжа резко усмиряет пыл, а Арсений понимает, ляпнул пиздецкую фразу, которая по сути своей… Почти являлась правдой. — Это что-то со здоровьем или работой? — Я не могу объяснить… Это связано со всем сразу. Не волнуйся за меня, правда, Серёг, я переварю это спустя какое-то время… — говорит тот, внутренне окончив фразу: «Если не сдохну или не сойду с ума!». В каждой лжи, есть доля правды. Порой большую часть её и составляет. Это актёру известно, как никому другому. — Обещай мне, что, если это станет совсем невыносимым, ты обратишься ко мне! Пообещай мне, евнух недоделанный! Строишь из себя не пойми, что, а потом уже поздно, также постоянно происходило? Да, Попов?! — … Обещаю… — скрещивая пальцы за спиной, сипло произносит тот, помедлив. У него голова кружится как карусель, знаете, с лошадками такая, можно подобную в центре Москвы встретить, красивая пиздец, по-детски расписная и рассчитанная на беззаботных малышей. В омутах его всё пестрит, когда Матвиенко одёргивает шторы, помогает тому с лёгкой уборкой и поиском одежды.       Комик молчит, не говорит, лишь раздражённо протягивает стакан с водой графу, ибо тот сослался на першение в горле. Арс незаметно кладёт таблетку в рот, запивает и блаженно вскидывает голову к потолку. Брюнет подхватывает одежду и сумку, уходя в ванную, оставив импровизатора в гордом одиночестве. Щёлкает задвижка, Сергей закатывает глаза, боком заметив горящий экран телефона. В последнее время актёр вечно ходит с ним и всячески шипит на всех, кто лезет посмотреть туда хоть время. Пока за стенкой шумит вода, и есть ещё минут пятнадцать до времени «Х», кавказец тихо подходит к смартфону, открыв экран блокировки, там было видно сообщение от матери:

Дорогой, совсем всё плохо? Я надеюсь, что ты не забываешь про лекарства? Как будет отпуск от твоих съёмок, приезжай разгрузиться…

— Ебануться можно от этой хуйни…       Матвиенко сообщит ребятам лишь часть, хмуро следуя за другом. На сцене последний покажется более расслабленным, и люди не заметят никаких признаков для волнения. Тот пару раз оступится, выльет всё в шутку очередного театра абсурда, оговорится — «пойдёт к логопеду», напомнив людям об одном из выпусков шоу. И очередной концерт будет изумительным для всех. Абсолютно.

***

      Сегодня прогремел заключительный концерт, на видео в конце снова записывались фонарики зрителей. Импровизаторы с сияющими лицами принимали подарки от поклонников, в головах лишь думая о том, как совсем скоро они будут дома. Блаженный отдых так сильно маячил своим невидимым облаком перед каждым из своеобразной труппы, что порой комики и креативная группа уж слишком рьяно реагировали на различные рода фразы, хохоча невпопад, повышая и срывая голос совершенно случайно (вовсе не в плохом смысле). В такие моменты каждый испытывал ту точку счастья и невозврата, что за дальнейшие действия отвечать можно было с трудом.       После встречи с фанатами, весь аврал людей тем же потоком уплыл из здания, оставив команду наедине. Комики шутят, организаторы указывают на ошибки, иногда хваля артистов. Всё протекает в привычном образе. Образе семьи. Образе дома. Подобные их концерты завершались дружеской попойкой и гулянием по городу до состояния заплетённых в узел ног и мозгов. Сегодня не исключение. Арендованный ресторанчик на окраине в тёплой и домашней атмосфере. Чем не лучшее завершение тура? Прекрасно ведь. Попов бы пофоткался в очередных забавных и невозможных ракурсах, пока Дима и Серёжа, меняясь, ловили бы их. Только вот настроения у актёра нет никакого, что ставит под сомнения привычные моменты, над ними стоит невидимый знак вопроса, ровно такой же, какой появляется в тенаровой сини очей при каком-то вопросе уже в самой гримёрке перед выходом.       В машине, куда уже заранее сложены вещи, взятые на концерт, устраиваются все, кто имеется в их большой френдовой компании, включают песенный марафон и ждут любимых танцев от Арса. Только ни запала, ни собственного стиля движений в этот раз нет, артист смотрит в темноту окна, нацепив наушники. В них играет подобие «Найтивыход», хотя он обычно такое не слушает, но… Чем бы дитя не тешилось, как говорится… Там, за стеклом, дорога мелькает своими разделительными полосами (разметкой), упорно разрывая направление движения. Актёр думает: «А ведь в жизни нечто похожее, в определённый момент определённые обстоятельства ставят сплошную и всё… Ты либо остаёшься против течения, либо плывёшь по нему, с этой полосы сойти — нарушить правила и законы судьбы. На дороге это сделать просто, а пол линии жизни — почти невозможно…». Триста тысяч мыслей посещают неглупую головёшку, вливая в неё поток новой информации из новостных сводок и групп, а также социальных сетей. Арсений — губка, впитывает всё и запоминает навсегда. Пока ребята на фоне стараются веселиться, он всё больше топит себя в своей же грязи. Он уже не может отмыться сам, так как трясина затянула его по горло, хоть в реальной жизни такое почти невозможно, уже было сказано о плотности болот и нереальности этих трюков из фильмов с утоплением в жиже.       Шастун в очередной раз пытается зачитать реп, какой-то старый, годов эдак девяностых, затем очередь любимой игры с угадыванием песни по нескольким словам. Импровизация начинается с жизни. Этим всё сказано. Дорога не такая уж и далёкая, но занять большой коллектив чем-то точно надо. Это тоже вполне логично. — Смотрите, Арс поплавился, — тихо смеётся Матвиенко записывая историю в инстаграм. Когда-то у него уже была подобная фраза, потому добавляет: — Версия два точка ноль.       Сейчас каждый уверен, тот увидит историю, хоть как-то оживится или хотя бы наедет на Серёжу, мол: «Какого фига, Серый, ты чего мне образ портишь…». Подобного тот не говорил ни разу, но верно имел в виду именно это достаточно часто. Проходит пару минут, Попов лишь хмыкает, выдавливает уставшую улыбку и прикрывает глаза. Вновь устал. Уже давно заёбан по самые гланды. Банально блекло и тускло в его голове уже давным-давно, потому тот вытаскивает клещами любую фразу при каждом открывании рта. Очередная маска. Очередное его падение, хотя дно было давно пробито. — Попов, ты пить будешь что покрепче сейчас? — спрашивает Шаст, своими песчаными глазами просверливая макушку артиста, тот нехотя снимает один наушник, натянув уголки губ будто в улыбке. — Не знаю, возможно. Когда у нас самолёт обратно? — Завтра в семь вечера, — врывается Шеминов. — Да? Тогда, наверное, больше да, чем нет…       Уже в ресторане он действительно выпьет… Гораздо больше остальных. В бусе от чрезмерной усталости на пути к отелю, который был относительно далеко, заснёт, не сумев совладать с собой. Оксана передаст плед Диме, Позов — Антону, а Шастун — Матвиенко, Серёжа же укроет лучшего друга по-особенному заботливо, укутает так, чтобы тот по привычным моментам не замёрз и не жаловался потом на переохлаждение. Чтоб не заболел юродивый…       Импровизатор, окончив свои ритуалы над Арсом развернётся, чтобы сесть на своё место, но актёр лишь крепко схватит его во сне за запястье. Так привычно. Так правильно. Так скучающе. Так по-арсовски… Губы артиста дрогнут, глаза приоткроются, он произнесёт: — Я не хочу без тебя спать…       Это достаточно слышимо для остальных. Коллеги обернутся, посмотрят на свернувшуюся калачиком фигуру и произнесут воедино: «Лунатит…». Про себя подумают: «Может девушка снится, в которую влюблён…». Замотают на ус произошедшее, но Попову, чёрт бы их побрал, никогда об этом не скажут. Ещё больше разозлят или вообще доведут до ручки. Ведь у каждого есть свои скелеты в шкафу. Попов бы вряд ли рассказал им что-то о личной жизни. Он вообще, зараза такой, скрытный и таинственный весь из себя…

***

— Арсюш, вставай, давай-давай. Тихо, придурень, не буянь, давай, Дима и я поможем добраться до номера, — шепчет Серёга тому прямо на ухо, от чего кожа артиста в реальном времени покрывается мурашками, а в груди так и растекается боль… — Я… Сам… Могу. — Может он, ты на ногах еле держишься… — уже бубнит Позов, подхватив высокого мужчину под оставшееся плечо, первое придерживал кавказец. — И вовсе не от алкоголя, а от переутомления.       Коллеги поддерживают дверь, помогают вывести полуспящее тело, отдают Антону вещи актёра, и «трое в лодке, не считая пьянчуги» уходят в лифт и отправляются в номер. Там импровизатора укладывают на кровать, укрыв одеялом. Друзья в изумлении от того, насколько ослабшее, однако, тело у их невозможного артиста: оно действительно совсем тяжко держит свой вес, подкашивая ноги, организм включает автопилот. Главное, что мозг ещё может более-менее нормально мыслить, а не выдавать бред сивой кобылы. Хотя… Через пару секунд после его принятия горизонтального положения, чело отключается. — Серёж… — мычит Попов, зарываясь носом в пуховую подушку. Никто из присутствующих не понимает, сниться тому что-то или он в реальности зовёт мужчину. — Мхм… Я не хочу умереть в кровати… — Арс, спи давай… — сипит Матвиенко, чтобы, не дай Бог, не разбудить актёра. — Я не сплю уже три недели. Кофе не пью — на пределе. Если сойду с ума, виноват ты… — бормочет тот, попытавшись подняться на ноги. — Попов, ляг! Неугомонный! — получается достаточно громко, так как тот старается уложить спящее тело. — Ты пьян… Ну же, давай спать, — уже тише проговаривает кавказец с неким смущением оборачивается на замолчавших Шастуна и Позова, те смотрели на это с удивлением и немым вопросом. Серёга нервно жмёт плечами, мол: «Ничего сам не понимаю…». — Я не хочу без твоих объятий… — рычит мужчина быстро, что толком разобрать невозможно, перекатываясь на спину, сжимая в кулаках одеяло. Эту фразу сумел разобрать лишь Матвиенко, чему был несказанно рад. Голубоглазый в свою очередь подымается с другой стороны, в абсолютном, как думают ребята, сознании начав разбрасывать вещи по комнате. — Где?! — Что ты ищешь, обмудок, а ну ляг быстро! — То, о чём никому нельзя знать, особенно тебе, Сергунь!       Матвиенко щурит глаза, наклонив голову на бок в полнейших непонятках, остановив ладонью Антоху, который хотел уложить сопротивляющегося мужчину. Последний перерыл чемодан, достав пачку каких-то таблеток. На упаковке видно название, Дима тихо шепчет: «Снотворное с седативным эффектом, о котором мы говорили с утра. Возможно, он давно уже с этим мучается…». — Что не так, достал всё что нужно? — Ты заметил! — в абсолютном изумлении говорит Попов, от чего буквально каждый хочет хлопнуть себя по лицу ладонью. — Пиздец… — Ребят, идите, расходитесь. Я сам тут разберусь. Он лунатит. Спит. Говорит ерунду. — Поверь, порой как раз люди в таком состоянии способны говорить правду, — хмыкает Позов, вместе с Шастуном оказавшись у двери. — Прислушайся. — Этому гусю с утра ни слова! Ничего этого не было! Ясно вам? Это моё с ним дело. — Зуб даём. Тут и так это было понятно… Давай, удачи с буйным, — Антон с высоты своего роста хлопает Серёгу по плечу, да вместе с «докторишкой» выходит в коридор, затем импровизатор закрывает дверь и возвращается к больному и отбитому Арсению. Тот сидит на кровати, снова пялясь в зеркало. Даже во сне оно его привлекает. — А теперь ты, сука, от меня не отвертишься, — сквозь зубы цедит брюнет, не находя ничего лучше, чем отвесить оплеуху по этому графскому лицу. Ну не знал кавказец, как разбудить сомнамбулу, уж точно не обливать водой — не дай Бог простудится. На взгляд Серёги — это лучшее решение.       В следующую же секунду актёр вскакивает, учащённо задышав. Он, окончательно отрезвев, в недоумении оглядывает друга, чуть тряхнув головой. Алкоголь из крови как-то быстро выветрился, напротив него стоит разъярённый Матвиенко, тут вообще не до врубания в ситуацию. Кавказец смотрит на мужчину сверху вниз, хмуря брови и играя скулами, брюнет выводит ладони вперёд в защитном жесте. — Что такое? — Он ещё спрашивает… Ты что тут устроил, а?! Я в следующий раз не допущу тебя до алкоголя, это первое! Второе, теперь ты мне всё расскажешь, либо же я всем ребятам доложу, что видел… — Стоп-стоп… — мужчина замотал головой, судорожно пытаясь собрать мысли воедино. Он понимал, что Матвиенко блефует, так как он — лучший друг, прошёл с ним через многое, он бы не стал рассказывать ничего ни при каких обстоятельствах, но то, что брюнет начал о чём-то догадываться — застаёт врасплох и окончательно убивает. — Считаю до трёх и жду твой ответ, Арс. Не продолжай злить меня. Один. Два. — Да скажу я всё, скажу! — вскакивает в испуге тот, сбив импровизатора и убежав к противоположной кровати стене.       Попов удостоверяется, что рядом никого не находится, запирает смежную с самой комнатой и коридором дверь. Мужчина садится на матрас, сложив голову в ладони, не зная толком с чего начать. Серёга стоит напротив, опираясь о столик под телевизором. Он уже который раз удивлялся: этот внеземной человек, старше его буквально там на несколько месяцев, но старше же, а ведёт себя хуже, чем ребёнок. И то… Те ведут себя порой лучше. Комик просто выдыхает, пялит своими сейчас медовыми глазами чётко на сгорбленную фигуру, сканирует и изучает. — Итак. Первый вопрос. Наводящий. Утром ты соврал мне? — Да… — Почему? — Никому не нужно знать об этом… Я мучаюсь этим уже… Больше… Восьми лет. Примерно. Да. Но сейчас это приобрело такой масштаб, что стало заметно. — Что стало заметно, блядь? Какой масштаб? Говори прямо. — Что ты слышал? — Всякий бред, типа: «Я не хочу без тебя спать», «Я не хочу умереть в кровати», «Особенно тебе не нужно это знать, Сергунь». И прочее. С утра, когда я пришёл, ты сидел напротив зеркала и плакал. Я не помню, чтобы видел тебя в подобном состоянии, Попов. Почему ты постоянно такой таинственный, скажи наконе… — тут Матвиенко осенило от перечисления случившегося. В голове как в стимпанке заработали шестерёнки. — Ты… К чёрту, — Арсений в секунду выдыхает воздух из лёгких. — Это из-за тебя. Исключительно. Началось с нашего знакомства и продолжилось по сейчас… И я больше не могу… — Ты… — Серёжа, вопреки всем своим ожиданиям и знаниям, был уверен, что этот дьявол с ангельскими, с сапфировыми, блядь, глазами будет вновь увиливать от правды. Но он заговорил! Впервые! Охуеть. — Подожди! Тогда, когда я пришёл на репетицию «CRA3Y»… Я не смог повернуть назад и уже тогда понял, что это непроглядная тьма и бесконечная пропасть моих будущих страданий и мучений. Но я не ушёл. Вы с Захарьиным были просто нереальными импровизаторами, и тогда мне показалось, что я смотрел на тебя, как на нечто, схожее с кумиром, мастером, прямо как когда-то смотрел, и сейчас смотрю, на того, кто обучил меня театральному мастерству. Но потом… С годами… Это разрасталось как грёбаный сорняк. — Ты… В меня?.. — Не будем упоминать это слово, хорошо?.. Я старался каждый раз выкраивать время, чтобы просто находиться в твоей компании, а когда мы сдружились, то я влип более крупно. Тут до меня начало доходить, что те чувства не были копией подражания учителю, толикой того восхищения к более талантливому человеку… Это тоже было. Но… Это было сильнее. Ты стал моим первым лучшим другом, которому я мог доверить тайны своей души, не все конечно, но многие. И я думал, что эти сантименты были чувством и желанием дружбы, «братания». — «Братания»? Ар-р-рс… Я наконец услышал привычную чепуху из твоего рта… — Да помолчи ты! — рыкнул тот, говорить давалось с большим трудом, сейчас импровизатор на душе гол как сокол, уязвим и агрессивен, что говорит о защитной реакции. Матвиенко нервно замолкает, ему сам сейчас не в своей тарелке. — Я уже тогда мучился темой, связанной с плохим сном, благодаря моему безграничному мозговому пространству, по которому можно блуждать и теряться там же… Но… С нарастанием эмоций и чувств всё это будто ушло. Я душевно успокоился. А затем, когда мы съехались, при прогрессивном нарастании этого бреда, от родителей, в очередной моей поездке к ним, я узнал, что начал лунатить. И если бы это был просто грёбаный лунатизм, я бы и виду не подал. Но я искал тебя, звал и о чём-то постоянно просил. Порой это приводило к ужасным вещам, ты же знаешь, что в состоянии сомнамбулы человек способен сделать всё, что угодно. К этому моменту я уже понял свои чувства и дал им волю, но лишь в одиночестве. Я скрывал при всех это и убивал себя. И чем больше я был с тобой, чем больше было этих «шуточек» в наших трансляциях, тем быстрее это прогрессировало. Это могло бы вылиться в депрессию, но… Своими фантазиями я жил и сходил с ума. Принял себя я тогда, когда началось шоу, но уже порядка полгода я мучаюсь, как никогда раньше не мучился. И однажды я чуть не раскрылся при каких-то знакомых, тогда просто было везение. Я перестал нормально спать, так как ты постоянно был в моих снах, ты постоянно был рядом, я перестал различать грани реальности и её противоположности, начал ловить галлюцинации от недосыпа, я даже сейчас слышу их, Серёж. Я больше не могу… Я так устал… Скрывать… — Больной наглухо! — перебивает тот, схватив Попова за плечи и посмотрев в ультрамариновую радужку очей. Там плескались вселенские страх и усталость, болезнь и сумасшествие. — Я знал, что ты меня не примешь, я боялся, что кинешь, что сейчас и происходит! — выводя в шутку свой рассказ, он истерично искал выход, но перед ним было лишь то лицо, которое на протяжении долгих лет преследовало его везде. — Прикинь, братан, все шутки шипперов… — Заткнись! Почему ты не сказал мне раньше?.. — спрашивает кавказец с каким-то странным тоном, неизвестным актёру. — Я же сказал, что боялся! — Дурак… Какой же ты, мать твою, придурок! Я думал у тебя реально поехала крыша, хотя куда ещё съехать можно, я думал, что у тебя пиздец в жизни! А ты как обычно всё вокруг делаешь сложнее… — Матвиенко повышает голос из-за своих неоправдавшихся, слава Всевышнему, подозрений. Если бы у Арса было что-то серьёзное, он бы, наверное, убил его за то, что тот не сказал. А тут… Оказалось гораздо… Проще… — Вот же…       Арсений сглатывает, когда комик заводит руки за голову, но мужчина лишь хватает себя за кичку, вскинув голову и выдохнув сквозь зубы. Пара вдохов, пара выдохов. Мнимое спокойствие расползается по телу. Где-то за окном шуршит листва деревьев, поднимается ветер. Ебаная буря. Как в песне о вещем Олеге и прочих былинах, где шторм равен какому-то плохому событию в дальнейшем. Попов оглядывается, когда ставня ударяется о боковину вклинивания самого пластика, вздрагивает и потирает глаза. В груди противно тянет эта жижа, чёрной слизью обволакивает органы и неприятно бурлит где-то в районе кадыка. — Ложись. Живо! — командует Серёжа, и актёр не смеет ослушаться того, как минимум, по двум причинам: это Серёга, первое, в таком состоянии лучше всего — послушаться, второе.       Попов стягивает брюки и футболку с себя, уложившись под одеяло снова. Брюнет смотрит на друга с неким непониманием, когда тот стягивает с себя ту же одежду, лицо прячет в одеяле, пряча нервную улыбку и панику. Кавказец пинает артиста под бок, под нос буркнув: «Двинься, тюлень!». — Что ты… — «Я не хочу без тебя спать», так же ты говорил, вроде… Давай-давай, двигайся. — Сергунь?.. — голос соскакивает на писк. — Недоразумение ты… Больше никак нельзя сказать… Сегодня ты точно выспишься, я этому поспособствую. — Э… Ой! Больно! — Я же говорю подвинься. Иначе ещё раз, случайно, ущипну.       Попов недоверчиво перемещает задницу вперёд, затем оставшиеся части тела, по-прежнему следя взглядом за импровизатором. Мужчина лишь в ответ глядит на Арсения, на секунду шикает под нос и гасит основной свет оставляя гореть лишь ночники по бокам от кровати, набирает сообщение кому-то и выключает телефон. Брюнет распускает кичку и кладёт резинку куда-то на прикроватную тумбу, утром она конечно исчезнет и придётся брать новую невидимку, ну, а пока… Плевать. Нахуй надо. Он итак уже, наверное, миллион этих штук растерял, к чёрту. Арсений гораздо важнее всего этого.       Тот ещё раз укрывает актёра одеялом, да посильнее так, сам прыгает под пуховое, заключает петербуржца в объятия, на что последний застывает, боясь как-то двинуться или что-то произнести. Матвиенко по-свойски хмыкает, глядя другу прямо в бездонные океаны, вода которых резко потеплела, почти стала горячей. — Что-то не так? Ты сам просил не говорить эту фразу. Я и не говорю. — Ты… — Да.       И Арсений в один момент просто падает лицом в подушку, задыхаясь. С Серёжей всегда было всё просто, только он усложнял всё до небывалых размеров. Ведь это Попов. У него в голове всё никак у других. Безгранично. Мистически. Не как у людей, а как у инопланетян. В хорошем смысле. Иногда только… — Ляг нормально и спи… Арс…       Импровизатор выворачивается в кольце рук кавказца, прижимается совсем неловко спиной к горячему телу и прикрывает глаза. Груз отпускает, но теперь на плечах куча непривычного актёру смущения, которое в таком количестве уже очень давно не приходило к нему. Матвиенко раскалённый, родной и домашний, греет Арсения своим теплом и так заполняет ту пустоту, что мучила артиста столько лет. Серёжа позволяет себе носом зарыться в бледную шею и вдохнуть её запах, духи Попова почти выдохлись, но осталась ещё совсем лёгкая отдушка, запах комика дурит брюнету голову уже давно. Совсем небольшая вольность, которая до мурашек и лёгкой дрожи доводит артиста, который уже, почти привыкнув, ластится как кот, правда совсем осторожно, с опаской. Мужчина ближе притягивает к себе фигуру омича, обнимает как можно более бережно, будто оберегая, ждёт пока тот успокоится и поддастся соблазну уснуть.       Проходит минут двадцать, прежде чем доносится тихое сопение импровизатора. Сергей улыбается, перетянувшись через друга (а друга ли теперь…) и выключив свет. До рассвета остаётся ещё много времени, Матвиенко поправляет одеяло, вновь обнимает Арса и закрывает глаза. Он впервые чувствует такую свободу на душе, ведь и у него были секреты, которые сейчас тоже открылись.       Ночью, ближе к трём-четырём, Попов снова говорит, будто не спит вовсе, цепляется за вскочившего Серёгу, что-то тихо-тихо произносит, хватается за него снова, будто боится потерять. Последний мягко укладывает артиста обратно, также терпеливо выжидая, когда тот чуть успокоится, чтобы вновь обнять. «Тихо-тихо, я рядом…» — непривычно для самого себя же вторит комик, и это работает, актёр вновь засыпает, до самого утра вцепившись в родную руку, которая итак прижимает мужчину к себе.       Конечно же первым очнётся кавказец. Правда будет уже полдень. Он всегда встаёт раньше Арсения. Намного. Раньше. Сейчас тот эмбрионом свился у живота Серёжи, лицо впервые за это время было отдохнувшим и таким спокойным, грудная клетка мужчины тихо вздымалась в такт дыханию, а нос забавно морщился от порывов ветра из открытого импровизатором несколько минут назад окна. Матвиенко любовался, лишь на глазах у других он мог выглядеть грубым, при ребятах оставлять подобный образ, но только не при Попове. Да к тому же, в блоге даже Шастун приличное количество раз говорил о том, что Серёга — самый добрый, домашний и заботливый человек.       Позже проснётся сам артист, будет, не веря, пялить на Серёжу и глупо улыбаться. Так по-арсовски. Они ещё долго будут валяться, затем соберут свои вещи, вдвоём выйдут из комнаты уже полностью собранными. Там, уже в коридоре отеля, встретят Позова и Антона, которые странно покосятся на двоих друзей. — Арс, пойди возьми мои вещи, вот ключ, я уже вчера собрал всё. Нагоню, — проговорит тому, последний счастливо понесётся за вещами, будто и не было того состояния вообще. Импровизатор посмотрит на актёра, обернётся к друзьям, подмигнёт и пойдёт за своим иноземным счастьем.

***

      В аэропорту Шереметьево, в главной столице, ребята будут прощаться, рассаживаясь по такси. Последние разговоры совсем усталые, тихие, но такие необходимые каждому. — А ты куда сейчас, к себе? В Питер? — спрашивает Шеминов, ребята косятся на мужчину, а тот смотрит лишь на Матвиенко. — Остаюсь(ётся) в Москве, — одновременно с Серёжей говорит тот, а на лице у обоих сверкают счастливые, настоящие улыбки. Наступила оттепель «болезни Арса» и начало нового, бесконечного счастья двоих петербуржцев.