Дуэлянты

      С того самого момента, как Онегин получил письмо о дуэли, он не мог сомкнуть глаз. Отказаться было нельзя. Иначе бы его сочли слабаком и трусом. Но он не мог выпустить пулю в сторону того, кого любил больше всего на свете...       — Неужели твои чувства остыли?..— Евгений сжал в руках роковое письмо.— Чёрт, какую же херню я сделал...       Сердце периодически пропускало два-три удара. Ленский... Этот мальчишка поддался эмоциям, но стоило ли оно того? Онегин не мог принять то, что сейчас происходит. То Татьяна со своим письмом, то эта дуэль... Он уже начал задумываться о том, чтобы пролезть в петлю, но вовремя пришёл в себя, прогоняя от себя по-могильному ледяные мысли.       — А может и не было никаких чувств? Так, просто встретились, расслабились и разбежались?— Онегин расхаживал по комнате туда и обратно, словно голодный волк.— Может мы оба что-то напридумывали себе?       Да что за бред, Жень?       То и дело он подпускал к себе эти мысли, но потом снова отгонял, как что-то воистину ужасное. Ну не может же быть такого? По крайней мере, он где-то в глубине души надеялся и верил в это. Верил в Ленского, в себя, и в общие чувства, который в какой-то момент стали выжигать изнутри обоих.       — Единственная ошибка, которую я совершил — то, что я влюбился в тебя,— тихо прошептал Евгений, прямо в одежде усевшись на кровать практически без сил, опустошённый внутри.— Потерял остатки самого себя из-за тебя... Никогда в жизни не страдал так... Ты во всём виноват...       Он не думал вернуть любовь Ленского. Не смог бы снова приблизить его к себе или приблизиться сам. Гордость и собственные убеждения не позволяли, да и зачем, у Ленского есть невеста, иначе бы он не вспылил тогда? Но в то же время он видел, что Ольге не нужен ни Владимир, ни его вроде бы искренние и чистые, как ключевая водица, чувства, но поделать ничего не мог, оставаясь сторонним наблюдателем. Пытаться открыть глаза парню было занятием рода «пытаться порезать воду». Глупо и бесполезно, да и к тому же весьма бессмысленно со стороны Евгения, потому что он до последнего предпочитал всё отрицать.       Но в то же время, Онегин прямо сейчас хотел побежать к юноше, крепко обнять его и забрать подальше ото всех, объясниться, сто тысяч или даже миллионов раз сказать, как любит его и как сильно тот ему дорог. Чтобы никто не смел даже прикасаться к его сокровищу. Но... Ленский не посмотрит в его сторону больше никогда в жизни. Конечно же, такой удар по репутации, кто бы вытерпел выпад подобного типа в сторону своей возлюбленной со стороны какого-то абсолютно непричастного к ситуации мужчины?       Евгений истерически улыбнулся и упал спиной на кровать, смеясь особенно громко и надрывно, даже неестественно в какой-то мере. Какой он идиот... Зачем он решил подействовать любовнику на нервы? А может он просто спятил? Или его приворожили? Да нет, Владимир не очень похож на ведьму... Не рыжий, и глаза не зелёные. Да, не зелёные, но такие красивые и глубокие, в которые можно смотреть бесконечно, лишь бы забыть о мирской суете. Онегин судорожно и сдавленно выдохнул от подобных мыслей. Пересохшее горло жгло так, будто он не пил ничего несколько дней и сейчас где-то внутри яростно полыхает пожар, подпитываемый гневом и разбитостью. Факт оставался фактом: дуэль нельзя отменить. Но это ещё не самое ужасное. Теперь же он никогда не вернёт то, что между ними было.       От сотни неприятных и довольно колючих мыслей, которые давили на мужчину, его отвлёк стук в дверь, весьма настойчивый и громкий. На секунду прикрыв глаза, а потом страдальчески их закатив, Онегин низко прохрипел:       — Входите, не заперто.       Он не успел договорить, как к его огромному удивлению в покои спокойно вошёл Ленский, импульсивно переводя дыхание. Очередной концерт? Или же желание лишний раз как-то унизить? Кто знает. Онегин не понимал и даже не хотел понимать, что тот хочет этим показать. Хотя, в тот момент он честно признался сам себе, что появление Ленского чуть скрасило его душевные и продолжительные терзания.       — Рад тебя видеть.       — Замолчи. Я пришёл не для того, чтобы повидаться,— голос Ленского звучал неестественно грубо, что заставило Евгения тихо прыснуть со смеху.       — Да?— Онегин вскинул бровь, даже не думая поднимать голову на поэта.— А зачем же тогда?       Ответа он не услышал. Видимо, парень и сам не знал, зачем явился. Это даже веселило, нежели как-то злило.       — Так и думал,— Евгений криво усмехнулся.— Из тебя плохой актёр, мой друг. Такие обычно в театрах только в подполье бегают и собирают скудные копейки на пропитание.       Ленский возмущённо фыркнул, раскрасневшись сильнее и кое-как подбирая слова. Но единственное, что он смог выдать звучало очень жалко, как мяуканье бездомного котёнка под дождём:       — Смотри мне в глаза, когда я с тобой разговариваю!       Цокнув языком, Онегин лениво поднял голову, всем своим видом показывая какое-никакое но безразличие и холод. Но со стороны видок у него был действительно потрёпанный. Скорее всего сказывались недосып и недоедание за последние несколько дней, которые он методично не брезговал заливать горячительными напитками.       — Смотрю. Говори, что хочешь? Или ты пришёл сюда только ради этого короткого спектакля? Не может же всё быть так просто.       — Да что вы говорите, сэр? Неужели я своим визитом отвлёк вас от важных дел?— наигранная надменность Владимира уже немного действовала Евгению на нервы.       — Как ты догадался?— сарказм в голосе Онегина разил точнее пули, направленной в самое сердце.       — Занятой какой. Выглядишь так себе.       — Спасибо за комплимент. Ты тоже очень даже ничего. В прочем, как и обычно.       Ни в бровь, а в глаз, всегда рабочая схема, но не в этот раз. Как бы остро не язвил Онегин, Ленский лишь недовольно фыркал, стараясь как-то парировать. В конце концов мужчина не выдержал.       — Ты всё сказал?— спокойно спросил он, вновь положив голову на постель и прикрыв глаза.— Или мне ожидать ещё чего-то?       Ленский замялся, явно перебирая варианты для ответа, но в конце концов просто отрезал:       — Да. Мне нечего с тобой ни о чём разговаривать.       — Тогда всего доброго. Дверь за собой закрыть не забудь.       Очередной возмущённый фырк и нервный топот к двери. Онегин приоткрыл один глаз, наблюдая за парнем, как вдруг тот у самого выхода развернулся, направляясь на своё прежнее место.       — Хотя нет, не закончил. Придётся тебе ещё потерпеть меня.       — Ёб твою мать, Володя. Избавь меня от этой мыльной оперы,— Онегин уже откровенно заскулил, поднимая торс с кровати.— Какая идея на этот раз посетила твою просветлённую голову?       Молодой человек потоптался на месте.       — Письмо.       — Что письмо?       — Где оно?       — У меня в кабинете. Не волнуйся, я ещё про него помню.       Нагло соврал. Будет ли Ленский допытываться? Зачем оно ему?       — Сожги его. Сегодня же.       Онегин посмотрел на него с наигранным, но в то же время искренним удивлением.       — Маразм крепчает?— съехидничал мужчина.— Или ты мне сразу смертную казнь приготовил?       Нависла напряжённая пауза. У Онегина было ощущение, будто одна секунда тянется целую вечность, когда Ленский смотрит на него прожигающим насквозь взглядом, не моргая. Но едва парень срывается с места и приближается ближе, тело Евгения напрягается, а сам он настораживается, сопровождая каждое действие молодого человека внимательным взглядом. Вот он садится рядом (в одежде, да что за манера такая?), и Онегин уже ожидает очередного обмена «любезностями», как вдруг Владимир осмеливается устроиться у него на коленях, обхватывая чужое лицо ладонями и мягко целуя. Без языка и страсти: чувственно и трепетно, как может только он.       Евгений сперва на несколько секунд застывает на месте, но в какой-то момент отвечает на неожиданное действие юноши, сминая мягкие губы в продолжительной ласке.       Ленский покраснел, касаясь своим горячим лбом чужого практически ледяного лба. Но этот лёд так приятно обжигал кожу... Онегин тяжело вздохнул, никак не решаясь посмотреть в чужие глаза. Он лишь тихо спрашивает:       — Зачем?       Хрипло и сипло, Ленского это сначала напугало. Но потом он так же хрипло отвечает:       — Я не хочу с тобой стреляться, Жень...       — А чем ты думал раньше?— Евгений фыркнул, ненавязчиво тычась своим кончиком носа в чужой, наслаждаясь моментом.       — Я...— Ленский срывается, уткнувшись лбом в широкое плечо.— Я не знаю... Ничего не понимаю... Я совсем запутался...       — Тише, тише,— мужчина бережно положил ладонь на затылок, гладя потерянного мальчишку по мягким волосам, иногда путаясь пальцами в смольных кучерявых прядках.— Володь... Я рад, что ты вернулся...       — Я не хотел потерять честь в чужих глазах,— быстро залепетал Ленский, будто в бреду тычась в чужое плечо, как слепой котёночек.— Ты же у всех на глазах сделал первый шаг к Ольге, а она была не против. Я тогда был зол на тебя, на неё и... на себя. Евгений, я совсем ничего не понимаю... Я люблю её, но никакого влечения больше не чувствую, будто всю связь с ней просто оборвали. А ты так внезапно ворвался в моё сердце, что я больше не могу ни о чём думать, а эта дуэль... Проклятая ошибка. Ошибка из-за того, что я не разобрался в себе и приревновал то ли тебя, то ли её к этим пустым выпадам...       Евгений терпеливо выслушивал его, прижимая к себе настолько сильно, насколько только это было возможно. Сейчас парень казался ему беззащитным, как тогда, когда он осмелился комментировать его стихи. Слезливые откровения жгли душу, как папироса бумагу, каждое слово то ли полосовало без сомнения влюблённого Онегина изнутри, то ли ложилось бальзамом на душу от осознания, что это всё не пустота. Он хотел спрятать бедного Ленского от всего мира. От Ольги. От дуэли. От всего того, что может ему навредить. Но и сам он причинить боль парню не может. Даже пистолет на него направить рука не поднимется.       — Я не могу судить точно, и тем более у меня нет права утверждать наверняка, но ты не любишь Ольгу. Это скорее... чувство долга или просто внушение самому себе, чтобы убежать от реальности,— Евгений попытался собрать в кучу все мысли и излагать их как можно яснее, чтобы хоть как-то донести их до юноши.— Мы не можем показывать то, что происходит между нами людям, поэтому ты стараешься зациклиться на чём-то привычном, убеждаясь, что это — нормально. И я тебя не осуждаю ни в коем случае. Потому что люблю, слышишь? Люблю. Больше всего в этой жизни люблю. И страдал я не из-за дуэли, а из-за тебя и из-за мыслей, что ты больше никогда не будешь рядом со мной, понимаешь? Плевать я на эту Ольгу хотел, меня подобные барышни не интересуют, сплошная золотая обёртка и гниль внутри. Потому что в моей жизни есть самый лучший поэт, которого я никуда не отпущу от себя. Мой поэт. И только мой.       Онегин почувствовал, как рубашка на его плече медленно намокает от слёз. Володя...       — Я буду с тобой до последнего. Только прошу, перестань плакать...